Монтана ищет лавхейт дэн — 18 — старшеклассник nick robinson

Если бы Моне предложили миллион долларов за поджог тачки Дэна, она бы сделала это бесплатно. Если бы Дэна спросили, кого он готов казнить здесь и сейчас - это была бы Мона, вздёрнутая на растрёпанной косе из собственных волос.

В Моне всё растрёпано: и волосы, и слова, и душа. У Дэна: идеальная подгонка люксовых шмоток и далекоидущие планы богатенького папочки. Они существуют в параллельных реальностях, но пересекаются на общих вечеринках. В глазах Моны - море презрения и дикой ярости. Дэн - не отводит потемневшего взгляда.

Ему бы прижать её к стене, сорвать эту чересчур короткую юбку и трахнуть так, чтобы вся помада размазалась от стонов по белой холодной поверхности. Ей бы впиться губами в резком поцелуе, лихорадочно расстегивая пояс от Лакост. Но они же не животные, честное слово.

Между ними - вызов. Между ними - стойкое непринятие друг друга. Девчонка из семейки отбросов и наследник империи капитализма. Поэтому оба взводят курок пистолета и приставляют дуло к виску напротив. Проигравший - будет умолять застрелить его. Это та игра, в которой нет замены. Та игра, в которой Дэн обретает власть вместе со случайным видео. Пистолет в руке Моны дрожит, но она упрямо держится до конца.

Шантаж, Дэн, это так низко.

Но в их отношениях нет правил, есть только победа. И если утром будет больно, значит, всё было не зря.

дополнительно:
Имя можно изменить. Внешность тоже можешь попробовать предложить другую, но предупреждаю, что у меня случился дикий гиперфикс. Буквально буду стоять на коленях и умолять     

Такие дела.

Приходи обсуждать подробности! Расскажу все идеи из своей головы <З

умерла любовью

Даника ищет ПРОТЕЖЕ Мирра — 19-21 — помешенная sophie thatcher

Она родилась внутри веры, как рождаются в клетке, не зная, что снаружи есть чистое небо.
Родители принадлежали религиозной Общине. И она принадлежала тоже - со своего первого вдоха, ещё до того, как научилась выговаривать слово «мама». Впрочем, там не было матерей и отцов - только братья и сёстры, Пастырь, Глас, который вещал через него, что правильно, а что грех. Детство Мирры пахло воском, грязными телами и странным сладковатым дымом, от которого мысли её становились ватными и послушными.
Её учили покорно молчать и опускать взгляд в пол. Внушали, что «Я» - первородный грех, а личность - опухоль, которую нужно вырезать смирением. И знаете, у них ведь почти получилось. Мирра стала пустой, тихой, прозрачной девочкой, которая проходит сквозь мир, не задевая его краёв. Но с ней всегда было что-то не так. Даже там, среди людей, верующих в то, что их жизнь принадлежит Пастырю, сосуду Божьему.
Что с ней не так? Она цепляется. Если что-то попадает ей в голову - оно остаётся там на веки вечные, разрастается, заполняет собой всё её естество. В детстве Мирра могла неделями считать трещины на потолке хибары, где они спали; повторять одно слово, пока оно не переставало им быть; смотреть на пламя свечи так долго, что сёстры оттаскивали её силой.
Пастырь говорил, что это - «одержимостью бесами»: бил, запирал, проводил ритуалы очищения и молился над ней, пока не садился голос. Ничего не помогло.
Ум Мирры изначально устроен иначе - он не умеет любить понемногу, только тонуть и растворяться в чём-то без остатка. Когда она находит то, за что можно ухватиться, окружающий мир сужается до одной точки, и всё остальное перестаёт существовать и иметь хоть какую-нибудь ценность.
В Общине её болезнь была проклятием, а потом она встретила Данику …
Она сбежала. Или её просто-напросто выбросили - Мирра до сих пор не уверена. Мир снаружи оказался громким, быстрым и пугающим. Она абсолютно не умела в нём жить, поэтому снова стала прозрачной, только теперь никто не молился, нависая над ней – её просто не замечали.
Серра заметила.
Нет, она не спасла её, не пожалела, как юродивую. Она – увидела, и посмотрела так, будто оценивала: сгодиться ли Мирра на что-нибудь, или проще перешагнуть её, как мусор на тротуаре. От Даники пахло сигаретами и сталью, и этот запах вошёл в неё и остался, как тот самый сладковатый дым из детства, что дурманил. Только теперь Мирра не желала, чтобы он выветривался.
Её «болезнь» учуяла свою добычу. Всё, чем она являлась, вся та пустота, голодная способность тонуть в одном, нашли свою цель. Мир снова сузился до одной точки, и на этот раз точкой стала Серра.
Мирра начала повторять за Даникой: как она держит спину, как щурится, как выдыхает дым, как замолкает перед тем, как сделать кому-то больно. Она копировала её жесты перед зеркалом, часы напролет, пока отражение не начинало казаться ей - её отражением. Раньше Мирра с таким остервенением повторяла молитвы. Разница заключалась лишь в том, что молитвы никогда не смотрели в ответ, а Серра - смотрит.
И когда она смотрит, Мирра перестает быть прозрачной, она обретает вес, форму, границы. Кожу, которая отчего-то теплеет, стоит взгляду Даники задержаться на ней. Она внушает себе, что это преданность, что так ученица смотрит на наставницу, так неофит смотрит на того, кто открыл ему истину. Но никакая истина раньше никогда не заставляла её забывать дышать.

---

дополнительно:
Не смотря на предысторию выше, я не вижу Мирру — пай-девочкой. Её пытались сделать такой, ограничивали, туго стягивая ошейник, но когда она оказалась один на один с большим миром, взяв "на прицел" Данику, её бесцветная личность начала окрашиваться яркими, необузданными, психоделическими красками. Покладистая она только с Серрой, как с объектом одержимости. И то, её покладистость всегда имеет свою корысть, которую Мирра тщательно скрывает от всех, но в первую очередь — от себя. Мне нужна сумасшедшая девочка для безумных отыгрышей. Хочу расшевелить себя на игру и попробовать что-то новое. По всем вопросом в лс-ку. Я не кусаюсь, если только сами не попросите с;

Кэти ищет НАПАРНИЦУ на ваш выбор — 32-35 — детектив убойного отдела Zoe Saldana

Я всегда считала, что мой дом крепость, построенная из тишины и предсказуемости. Мой распорядок дня был выверен до минуты: кофе — в одно и то же время, чтение — в одном и том же кресле, отсутствие лишних людей, запахов и звуков. Я привыкла к тому, что единственным свидетелем моего одиночества является кот, который, впрочем, тоже предпочитал не слишком навязываться. Однако сейчас моя крепость превратилась в общую территорию, где окружающее пространство больше не принадлежит мне одной.
Когда она появилась в отделе, я восприняла ее как очередную переменную. Новичок с военным прошлым это всегда определенный набор стереотипов: дисциплина, отстраненность, привычка смотреть сквозь человека и ждать приказа 24/7. Я видела, как она ровно держит спину, как взгляд фиксирует каждую мелочь в пространстве, как резко реагирует на резкие звуки — она была для меня профессиональной загадкой, которую не стоило разгадывать, потому что в нашей работе личные знания только мешают.
Мы стали напарницами по приказу руководства. И первые недели нашего взаимодействия напоминали танец среди растяжек: мы обменивались коротким профессиональным жаргоном, обсуждали улики и протоколы, но между нами всегда стояла незримая стена. Я не знала, о чем она думает, когда молчит в патрульной машине, а она не знала, почему я всегда отворачиваюсь, когда она пытается заговорить о чем-то, не касающемся нашей работы.
А потом случился пожар.
Мне сложно описать, что почувствовала в тот момент — жалость, неловкость или странное чувство сопричастности. Когда она пришла ко мне  не как напарница, а как человек, у которого выжгло все, что составляло его жизнь, я не знала, что ей сказать. Слова о том, что все наладится звучали жалко и лживо. Поэтому я лишь открыла пошире дверь и указала на гостевую комнату.
Теперь наш общий быт неуютная симфония звуков. Мы все еще присматриваемся друг к другу через пар от кофе. Я ловлю себя на том, что изучаю ее: как она хмуриться, когда читает отчеты, как ее плечи опускаются, когда думает, что я не вижу. Она, в свою очередь, изучает мои привычки и попытки сохранить дистанцию.
Для меня это странное состояние — жить с человеком, которого ты едва знаешь, но чью боль ты видишь каждый день в отражении кухонной дверцы. Мы еще не друзья и даже не просто коллеги. Мы — две случайные попутчицы, застрявшие в одном вагоне после крушения.
В работе все еще на этапе взаимного тестирования: я проверяю ее реакцию на стресс, она — мою способность быть надежным тылом. Однако, за пределами департамента, в полумраке нашей общей квартиры, происходит нечто более важное и пугающее. Мы учимся сосуществовать, делить не только патрульную машину, но и пространство, где нет протоколов и уставов.

---

дополнительно:
Ищу человека, который также, как и я, хочет поиграть детективные истории — неспешно, в удовольствие, не думая ни о чем постороннем. Я открыта к любым идеям и предложениям. Всегда очень отзывчиво отношусь к чужим незакрытым гештальтам. Буду рада, если ты придешь. Стабильность гарантирую 

Сибел ищет созависимость Caleb — 32 — адвокат, партнёр юридической фирмы ilhan sen?* dan stevens? theo hutchcraft? открыта к обсуждению

g r e e n h e a r t  —  и з о л я ц и я
калеб знает что родители его любили. строгость воспитания — необходимость, следствие их жизненного уклада, о котором никто из детей не просил, но были вынуждены смириться с тем что семью не выбирают. дисциплина — ключ к грядущему успеху, за который дети однажды скажут спасибо, пусть и не понимая этого сейчас. слабак не может распоряжаться чужой судьбой, как не сумеет защищать, если придётся, чью-то жизнь. это и многое другое из обязательных уроков втемяшивалось в голову прописной истиной и оседало, прорастая на благодатной почве детского сознания. его семья возвела идею справедливости в дело всей жизни. десятилетиями назад созданная юридическая фирма в тоскане обеспечивает репутацию и финансовый поток. они на ногах стоят как никогда крепко и делу их жизни нужен наследник. отец опускает ладонь на его плечо, сжимает и говорит что гордится сыном — наивысшая похвала.

калеб рано понял: груз ответственности никогда не становится легче.
                 к нему просто привыкаешь.
болят костяшки пальцев. пот заливает лицо. калеб отрабатывает каждый удар до автоматизма так, что тренировки ему снятся. каркас личности калеба не выстраивается по кирпичику. он отлит в несокрушимом металле, закалён в огне и под прессом родительского давления признан достойным.

/ я думал что знаю всё обо всех
но ты видишь другого меня, и, знаешь
не смей отворачиваться

❝ — калеб. — рукопожатие у незнакомки оказывается, неожиданно, крепким. улыбка сияет десятками вольт. первое, что калеб понимает для себя: сибель умеет смотреть так, словно ты — единственный человек в мире, который имеет значение прямо сейчас.
— сибель.
— томми счастливчик.
— я знаю. а вот он иногда сомневается. хорошо что ты сможешь ему об этом почаще напоминать.❞

влюблённость в будущую жену лучшего друга не входила в его планы. у любви с первого взгляда вообще из подлинно романтичного только название. от бабочек в животе и вовсе тошнит. свадьба проходит как в тумане: невеста была прекрасна, жених был абсолютно счастлив, а свидетель со стороны жениха получил бы оскара за лучшую мужскую роль, знай кто-то, что творится у него внутри на каждом тосте. совсем скоро калеб, со свойственной ему дотошностью, выявит что сибель запускала руки в счета мужа втайне от него же, дабы раскрутиться в медиапространстве, когда охваты просели. но это будет позже. пока же молодожёны слышат "горько" перед поцелуем. калеб запивает собственную горечь новым бокалом.

/ я думал что знаю цену всему
но держу тебя близко и всё обнуляется

❝ — позволь я кое-что проясню. — непостижимым для неё образом в пальцах у калеба даже рамка со свадебным фото ощущается оружием. — томас — слишком хороший человек, но он понятия не имеет о том что некоторые могут его использовать. особенно девица, к которой он не равнодушен. когда том влюблён, он на многое готов. тем более ради своей жёнушки. пользоваться этим ...
— я не принуждаю его ни к чему. никогда! — впервые доброжелательное спокойствие сибель сменяется яростью столь сильной, что калеб искренне удивляется. в этом гневе было что-то глубоко личное. что-то, как если бы он случайно прошёлся по больному. занимательно. но не меняет главного. он приближается вплотную. запах духов кружит голову. калеб не может осуждать друга, когда слишком хорошо понимает его чувства.
— я не хотел бы, чтобы он знал. но ты выкачала из него достаточно денег. хватит. никаких секретов. он заслуживает правды. если ты ему не расскажешь, скажу я.
пристальный взгляд мужчины пробирается ей под кожу.❞

сибель держит слово. а её муж почти сразу после подаёт на развод. ожидается что на лице калеба будет сиять довольная усмешка, но он почти сочувствующе серьёзен в том как смотрит. она выглядит так, будто недавно плакала. и упрекает в злорадстве и радости, которых он совсем не испытывает. калеб сам не знает, чего хочет, на что надеется, но обещания этой взбалмошной женщины собрать свои вещи и исчезнуть в неизвестном направлении — не то, что отзывается радостью внутри.

❝ — так боишься меня, что сбегаешь?
тишина в ответ убивает. он хочет у-с-л-ы-ш-а-т-ь хоть слово, разгадать нечитаемое выражение в красивых глазах напротив. тех самых, что сибель упрямо попытается спрятать вновь, отвернувшись. калеб не даёт сделать этого, когда обхватывает пальцами женский подбородок, вынуждая смотреть на себя.
— попробуем ещё раз. ты. боишься. меня?
она медлит. но, в конце концов, выдыхает еле слышный ответ [сдаваясь]
— до чёртиков.
вот оно. впервые сорвавшийся голос. треснувшая броня-улыбка, напряжённое тело в его руках. расширенные зрачки. так смотрят, когда и вправду чертовски боятся. или смотрят на того, кто нравится слишком сильно.
— поэтому врала о чувствах? чтобы управлять? — руки перемещаются на плечи, встряхивая с силой. ещё сильнее, когда сибель улыбается.
— я бы ответила, но это сокрушит твой хрупкий мир.
— мне заставить тебя говорить?
— я не врала ни тебе ни томасу. даже когда хотелось. даже когда это могло сохранить наш брак. моя мать всю жизнь держится в отцовской тени, говорит быть кроткой, молчать, самой стать тенью, только бы всё было прилично. будь я, блять, проклята, если мне нужно будет стать такой же, чтобы удержать мужчину рядом с собой.
моральный компас разбивается в крошево под аккомпанемент первого поцелуя, не успевает остыть супружеская постель. первое откровенное бесчестие в жизни, которое калеб позволяет себе, говоря что это в первый и в последний раз. и снова. и снова. и так пока сожаления не растворятся в новом рассвете. у сибель нон-стоп его шёпот в ушах, тепло тела, его запах на её коже. это как наваждение. чем охотнее падает в объятия, тем стремительнее одевается в ночи, бесшумно устремляясь к входной двери. в спину летит голос:
— почему ты всегда уходишь?
— чтобы вернуться. ❞

пытаться удержать сибель подле себя вопреки обстоятельствам — всё равно что ловить в клетку морскую волну. увлекательно, но чуточку безумно и бесполезно. хуже только пытаться укротить ветер. ему не нравится её работа. то, как сибель монетизирует собственное обаяние в сети, не выпуская телефон из рук. калеб не может сказать вслух, что хочет её только для себя, поэтому с недовольством смотрит на каждого, кто узнаёт её, куда бы они не пошли. так не может долго продолжаться.

чьи чувства она щадит? свои? его? у этого ребуса нет решения, кроме очевидных. калеб — адвокат дьявола, мужчина, которому не стоит переходить дорогу. сибель ощущает себя более подходящей на роль его увлечения. такие как он влюбляются в таких, как она, но никогда не женятся. вслух она не задаёт вопросов, на которые знает ответы. в очередной раз скрывшись за дверью его квартиры, сибель исчезает со всех радаров, игнорирует звонки и меняет город без объяснения причин, не превращая их резкое расставание в драматичную сцену. никаких выяснений отношений. никаких слёз и признаний. за три дня до своего тридцатилетия калеб просто просыпается в пустой постели.

два года пролетают пугающе быстро. она под прицелом фото и видео. он блистает перед присяжными и выигрывает десятки дел один за одним. они уж было откатились до безмятежного: "и жили они долго и счастливо, пока не встретились", но... калеб сдаётся первым, объявляется на пороге квартиры и всё привычное снова катится к чёрту.

❝ — ты здесь, потому что?..
— скучал.
в отрывистом, честном, спокойном ответе без попыток увиливать и облечь длинный путь в покровы оправданий весь калеб. ❞

---

дополнительно:
если дошли до этого места, я горжусь вами от всего сердца!
не буду мучать больше переизбытком воды и букв. по делу: в пару. делать солнышко на эмоциональных качелях, поиграться с разницей социальных слоёв. калеб — успешный адвокат. сибель — инфлюенсер, прожигательница жизни. он подчиняется правилам своего семейства, сибель сбежала от своего. противоположности притягиваются, а психотерапевтам всегда нужны клиенты.

пройдёмся по светофору на десерт
я — зелёный свет, потому что... я делаю графику [в том числе и совместную] люблю обсуждать персонажей, активно делюсь ассоциациями, мыслями, идеями. я — активный флипфлоповец, который оденет, разденет, окружит любовью, вряд ли даст заскучать. а ещё я очень скромная, да-да. я с пониманием отношусь к реалу и не имею привычки дёргать с постами. как минимум потому что работа иногда не щадит и меня. глупо было бы требовать от вас того, чего не могу дать сама. я гибкая в плане обсуждений, потому корректировке, потенциально, поддаётся любой пункт заявки. посты пишу от 4,5к и выше, по настроению. по лапсам-капсам, лицам-птицам-тройкам-вайбам-мелочам договоримся, не подерёмся. буду рада пробному посту в личке. по заявке, думаю, уже понятно, как примерно пишу я

я — ваш красный свет и красный флаг, если вам всё это не надо и вам достаточно просто отписывать посты, не смешивая это с общением. мне действительно хочется гореть историей вместе. не прошу актива 24/7, но иногда пересекаться вместе в мыслях было бы классно

тут бы ещё написать о том чтобы не пропадали без предупреждения и далее, далее, но... мы все люди взрослые, мы отлично знаем все эти пункты
*ильхан, потому что любовь. и потому что рено подарил моему взору вот эту красоту от ma cherie:

волшебно

ищу жену и Лав ждет маму Марибель Ривера - 40 когда-то певица в маленьких клубах, сейчас живёт случайными заработками, временными подработками, чужой добротой, внезапными идеями и вечным обещанием «начать всё сначала» salma hayek

Сторона А. Энцо

В первый вечер я дважды перепутал твоё имя. Ты сказала, что для продолжительного знакомства мне стоило бы освоить хотя бы семь букв. Потом отобрала водяной пистолет у ребёнка, испортившего тебе блузку, и облила его с головы до ног. Я решил, что ты невыносима. Через некоторое время уже покупал твой кофе, даже когда тебя не было в городе. Вот примерно так, Марибель, мы и влипли.

Ты родила Лав в семнадцать, ещё толком не успев побыть собой. Хотела петь, носить красивые платья, однажды увидеть своё имя на афише, а получила меня, счета и дом, в котором кто-нибудь постоянно плакал, терял второй ботинок или хотел есть. Потом нас стало семеро. Ты выходила на маленькие барные сцены и заставляла людей замолчать одним голосом, а я искренне считал, что чинить машины, приносить деньги и любить вас где-то внутри вполне достаточно. Особенно удобно в это верилось после третьей бутылки.

Ты уходила за другой жизнью, я прятался от нашей в выпивке, а Лав тем временем училась готовить на всех и отвечать младшим, когда вернётся мама. У нас с тобой всегда находились причины, Мари. У неё почему-то находились чистые вещи для детей, деньги на хлеб и силы встать утром. Я могу злиться на тебя за исчезновения сколько угодно, но рядом с твоим пустым местом за столом слишком часто пустовало моё.

И всё-таки я помню тебя до всех этих разговоров. Как ты смеёшься, когда действительно смешно. Как становишься тише, когда по-настоящему злишься. Как от тебя пахнет дымом и ванильным кремом, как ты босиком танцуешь на кухне, где давно пора помыть пол. Ты возвращаешься с новой историей о человеке, который наконец услышал твой голос, и я каждый раз хочу поверить. Наверное, ещё и потому, что мне самому отчаянно нужен кто-нибудь, способный поверить в моё очередное «я всё исправлю».

Мы можем снова поругаться из-за денег, вспомнить всё самое гадкое, что успели друг другу сделать, и закончить вечер в разных концах дома. А можем однажды договорить. Например, о том, кем ты хотела стать и когда я перестал об этом спрашивать.

— Только давай без «завтра», Марибель. Сядь. Я пока трезвый, ты пока дома. Воспользуемся моментом.

Сторона Б. Лав

Мам, я узнаю твои возвращения по звуку пакетов. Ты всегда приносишь что-нибудь сладкое, будто пропущенные недели можно раздать детям вместе с шоколадом. Потом целуешь нас в макушки, называешь «mi amor», включаешь музыку — и я стою посреди кухни, злая до дрожи, потому что младшие уже смеются. Потому что ты действительно по ним скучала. Потому что я тоже хочу обнять тебя, хотя ещё утром репетировала совсем другой разговор.

Ты научила меня петь раньше, чем я научилась рассчитывать на себя. «Пой так, будто тебе есть что терять», — говорила ты, и я запомнила. Теперь у меня твой голос, свои песни и привычка проверять, хватит ли дома продуктов до следующей зарплаты. Когда люди говорят, что я похожа на мать, я благодарю их. Иногда с таким выражением лица, что они торопятся сменить тему.

Я помню хорошее, мам. В этом вся проблема. Помню, как ты убирала волосы с моего лица, как танцевала со мной до головокружения, как могла выслушать, защитить, рассмешить целый дом. Я знаю, какой ты умеешь быть. Поэтому каждый раз, когда ты снова исчезаешь, мне приходится заново объяснять себе, почему этого опять оказалось недостаточно, чтобы остаться. А потом ещё объяснять Луне. Для неё я обычно придумываю версию помягче.

Я вижу, как ты смотришь на меня, когда я пою. Иногда думаю, что ты гордишься. Иногда — что тебе больно слушать. Мне хочется, чтобы ты дождалась конца выступления, подошла и сказала хоть что-нибудь без обещаний познакомить меня с очередным человеком, который «всё устроит». Можно просто: «Я тебя слышала». Можно обнять. Только потом не пропадать.

Ты боишься, что потратила на нас жизнь, в которой могла стать кем-то другим. А я боюсь однажды обнаружить себя с сумкой у двери и понять, что тоже больше не могу. Наверное, поэтому я так злюсь, когда ты называешь меня сильной. Мне хочется спросить, кем бы я выросла, если бы могла иногда побыть слабой рядом с тобой.

Я пока не могу простить всё сразу. Зато всё ещё знаю, какую кружку достать, когда ты входишь на кухню.

— Сними куртку, мам. Поешь с нами. Только не обещай, что теперь навсегда, ладно? Давай сначала до утра.

---

дополнительно:
Мы очень ждем! Хочется играть семейные конфликты без морали, болезненную любовь, сцены возвращений и срывов, музыку, старые обиды, попытки примирения, взаимную вину, ревность к несбывшейся мечте и очень много живой, грязной, настоящей семейной драмы.

Марибель не обязана быть исправленной. Она может пытаться, срываться, снова обещать, снова ломать, снова любить. Мне интересно играть не идеальное примирение, а сложную связь, где любовь не отменяет боли, а боль не убивает любовь до конца.

Важно: занять роль ради роли, ради оного поста в месяц или внешности не получится. И дочь, и отец - оба достаточно активные игроки. Задумками, игрой и графикой обеспечим, как и любовью, поддержкой, обсуждениями и уважением.