Арнольд впечатался лопатками в холодную кирпичную кладку с глухим стуком, который отозвался в затылке привычной тупой болью. Это была единственная передышка, которую он мог себе позволить. Ярость, еще мгновение назад заливавшая сознание густым багровым киселем, медленно отступала, оставляя после себя лишь выжженную пустыню и мерзкую, липкую дрожь в пальцах. Он чувствовал, как по скуле стекает капля пота, смешиваясь с пылью и брызгами чужой крови. В голове всё еще крутился этот хруст: звук, с которым челюсть Роя встретилась с его кулаком. Настоящий звук. В отличие от всего того дерьма, которым его кормили в рехабе последние месяцы, заставляя рисовать акварелью собственные страхи и обсуждать границы личного пространства с людьми, которые сами едва держались на плаву. Арнольд не хотел рисовать. Он хотел, чтобы мир перестал вращаться с такой бешеной скоростью, превращая его жизнь в калейдоскоп из таблеток, белых коридоров и лиц санитаров, которые он не мог запомнить.
Он открыл глаза не сразу. Сначала в его реальность ворвался запах. Он был чужеродным, слишком агрессивным для этого заплеванного школьного задворка. Дорогой, химически-цветочный парфюм, который обычно бьет в нос в элитных торговых центрах, смешивался здесь с кислым амбре мусорных баков и гарью от проезжающих мимо грузовиков. Этот запах принадлежал Хельге. Арнольд сфокусировал взгляд, пытаясь осознать масштаб катастрофы, в которую превратилась его старая знакомая. Пока он учился дыхательным практикам в моменты пика ярости и не видеть призраков стариков в каждом углу, она, кажется, успела полностью стереть себя прежнюю. Патаки стояла прямо перед ним, загораживая тусклое осеннее солнце, и в этом свете её фигура казалась вырезанной из глянцевого журнала и небрежно вклеенной в этот серый индустриальный пейзаж. Блестки на веках мерцали, как чешуя ядовитой рыбы, а слой грима был настолько плотным, что Арнольд невольно задался вопросом: а осталось ли под ним хоть что-то от той девчонки, которая когда-то задирала его в коридорах? Он помнил её угловатой, вечно недовольной, с этим нелепым розовым бантом, который был её единственным знаменем в войне против всего мира. Теперь бантов не было. Была лишь «лицевая панель» модели, холодная и расчетливая.
Хельга заговорила, и её голос - низкий, с новой хрипотцой - заставил его внутренности сжаться. Репоголовый. Это слово должно было звучать как оскорбление, но сейчас оно упало между ними тяжелым, пыльным мешком, который все забыли на чердаке старого дома. Арнольд молча наблюдал, как она копается в рюкзаке, выуживая портсигар. Его взгляд зацепился за её пальцы: тонкие, ухоженные, они выглядели нереальными рядом с его руками. Костяшки Арнольда были разбиты в мясо, кожа лопнула, и темно-красная жидкость медленно густела, превращаясь в грязную корку. Пульсирующая боль была единственным, что связывало его с реальностью. Всё остальное - эта школа, этот выпускной класс, эта сияющая Хельга - казалось дурным трипом или затянувшимся ночным кошмаром. Когда она протянула ему самокрутку, он не стал ломаться. Ему было плевать, что там внутри. Нужно было просто перебить металлический привкус ярости во рту.
Он взял косяк и затянулся. Дым пошел тяжело, обжигая легкие, непривычные к такому концентрированному дурману. Арнольд выдохнул облако сизого дыма прямо в пространство между ними, глядя Хельге в глаза. В них не было сочувствия, в них было узнавание. Словно она видела в нем отражение своих собственных демонов, которых так тщательно замазывала тональным кремом по утрам. Он вспомнил те обрывки газет, что видел в клинике, те заголовки о «новой звезде подиума», которые санитары обсуждали в курилке. Тогда это казалось чем-то далеким, почти смешным. А теперь этот «символ поколения» стоял в двух шагах, пах травкой и сомнительным успехом, и предлагал ему утешение. Арнольд криво ухмыльнулся, чувствуя, как под действием дурмана мир начинает понемногу терять свои острые углы, становясь ватным и тягучим.
- Полегчает? - хрипло переспросил он. Голос звучал как ржавая пила - Ты теперь у нас специалист по реабилитации, Патаки? Решила, что если нацепить этот маскарад и надушиться как в последний раз, то жизнь перестанет вонять дерьмом?
Он снова затянулся, чувствуя, как в голове становится подозрительно пусто и легко. Тяжесть в мышцах начала отпускать, но на её место пришла какая-то холодная, кристальная ясность. Он видел её насквозь. Видел, как она демонстративно расставляет ноги, как закатывает глаза, как играет эту роль «королевы школы», хотя на самом деле внутри неё выжжено столько же, сколько и в нем самом. Моделинг, съемки, режиссеры, которые наверняка лапали её за кулисами, пока Большой Боб подсчитывал прибыль - Арнольду не нужно было спрашивать об этом, он просто чувствовал эту гниль. Она была повсюду. В этом воздухе, в этих стенах, в её идеально уложенных волосах. Он вспомнил старый пансионат, дедушку с его байками, бабушку, которая могла свести с ума любого своим эксцентричным поведением... всё это исчезло. Тот Арнольд, который хотел всех спасти, умер вместе со стариками. Остался этот - со справкой из клиники и разбитыми кулаками. Остались только руины и эта встреча двух калек у пожарного выхода.
- Я видел тебя на билбордах, когда меня везли обратно в этот гадюшник. Выглядишь очень перспективно. Почти как живой человек. Думал, за это время Хиллвуд хотя бы немного изменится, но нет. Всё тот же притон, только декорации обновили. Теперь тут вместо кулаков используют контракты и траву. Только у меня на руках чужая кровь, а у тебя - чужая пудра. Не знаю, что хуже, Хельга. Нас обоих не хило так отрихтовали.
Арнольд посмотрел на тлеющий огонек сигареты. Ему вдруг стало невыносимо жаль эту девчонку. Раньше она хотя бы была искренней в своей злости, она была настоящей, когда пыталась подставить ему подножку или обозвать в очередной раз. А сейчас? Сейчас она была просто еще одним механизмом в этой огромной мясорубке, которая перемалывала их квартал, их жизни, их будущее. Он чувствовал, как внутри него снова начинает шевелиться та самая темная субстанция, которую врачи называли «неконтролируемой агрессией». Но теперь это была не ярость, а скорее бесконечная, черная тоска. Ему хотелось спросить её: «Хельга, а ты помнишь, как мы были детьми? Помнишь, как всё это не имело значения?». Но он знал, что такие вопросы здесь не задают. Здесь выживают те, кто умеет вовремя затянуться и вовремя состроить презрительную мину.
Он снова посмотрел на Хельгу, на этот раз долгим, тяжелым взглядом, от которого обычные люди старались отвернуться как можно скорее. Но она не отвернулась. Она стояла и курила, глядя на него сквозь пелену дыма, и в этом молчании было больше правды, чем во всех словах, которые они могли бы сказать друг другу. Арнольд понимал, что её «смелость» - это такой же фасад, как и его «спокойствие». Они оба стояли на качающейся поверхности, пытаясь удержать равновесие, и единственное, что их объединяло - это осознание того, что падать придется глубоко и больно. Он вдруг понял, что Хельга - единственный человек в этой чертовой школе, который не смотрит на него с жалостью или страхом. Она смотрела на него как на равного. Как на такого же смертника, который просто вернулся в свою камеру после долгой прогулки.
- Ну и как оно там, в телевизоре? - он кивнул на её рюкзак, где наверняка лежали портфолио или очередные глянцевые контракты. - Кормят хорошо? Или ты теперь питаешься исключительно вспышками камер и вниманием жирных папиков в костюмах? Расскажи мне, Патаки, каково это - быть мечтой каждого школьного неудачника, когда сама ты мечтаешь только о том, чтобы от тебя все отъебались?
Арнольд бросил окурок на бетон и раздавил его подошвой старого ботинка. Он чувствовал, как действие травки начинает потихоньку затуманивать сознание, делая окружающий мир чуть менее враждебным, но это была временная иллюзия. Завтра он снова проснется в своем пустом доме, где пахнет только пылью и одиночеством, а она снова пойдет на площадку, чтобы позволять чужим людям лепить из себя то, что им нужно. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, так что теперь он мог чувствовать тепло, исходящее от её тела. Это было странно — ощущать живое тепло в этом мире пластмассы и бетона. Ему на секунду захотелось сорвать с неё этот дурацкий грим, смыть блестки и увидеть ту самую Хельгу, которая могла ударить в ответ, не дожидаясь разрешения. Но он просто стоял, глядя на неё, и в его глазах отражалась вся та пустота, которую он привез с собой из клиники.
- Ты ведь тоже это чувствуешь, да? - тихо произнес он, и в его голосе прорезалась та самая металлическая нотка, которая заставляла Роя дрожать от страха - Что всё это - один большой, гребаный фейк. И мы с тобой в нем - главные клоуны. Только я сижу в клетке, а ты выступаешь на арене под софитами. Но цепь у нас одна на двоих. Длинная такая, железная...
Он замолчал, прислонившись головой к стене и глядя куда-то поверх её плеча, туда, где за забором школы догнивали остатки того Хиллвуда, который они когда-то знали. Там, среди мусора и теней, остались его дедушка и бабушка, его надежды на нормальную жизнь и та вера в то, что всё можно исправить. Теперь исправлять было нечего. Можно было только стоять здесь, курить одну на двоих самокрутку и делать вид, что им не всё равно. Арнольд чувствовал, как усталость накрывает его с головой, лишая сил даже на язвительные комментарии. Ему просто хотелось, чтобы этот день закончился. Чтобы звонок наконец прозвенел, и он мог уйти отсюда, скрыться в своей личной темноте, где никто не будет спрашивать его о самочувствии и не будет предлагать «затянуться, чтобы полегчало». Но пока он был здесь. С Хельгой. У пожарного выхода. И это было самое реальное, что случилось с ним за последнее время.
