Утром Коганехико и Широганехико принесли в его комнату тёмно-синюю накидку с алыми шнурами, таким же алым подкладом, скрывавшимся за строгостью верхнего слоя, и золотом вышивки по краю. Разглаживая складки, они, перебивая друг друга, рассказывали, как проходила омиай Кайена, надевавшего её в последний раз, как позже он безумно влюбился в свою жену, хотя первые два месяца они даже не разговаривали. Уснуть Ичиго сегодня так и не удалось, однако, рассматривая вышивку, он почувствовал, что наконец смог освободиться от навязчивых мыслей. Он был не первым в такой ситуации, не он будет последним. Осталась лишь уверенность: никто и ничто не сможет заставить его, последнее слово всё ещё остаётся за ним.
[indent]

Куросаки пришёл в поместье Кьёраку чтобы сказать «нет». Чётко, ясно и окончательно. Чтобы разорвать эту абсурдную цепь обязательств, надетую на него без спроса.
А потом он увидел её. И всё его железное намерение треснуло по швам, как пересохшая глина.

Она сидела, собранная в идеальный, хрупкий бутон из шёлка, золота и отточенных манер. Рыжие волосы, такие же, как у него — единственное, что говорило о возможном родстве душ, — были убраны, укрощены. Но он видел не это. Он видел напряжение в линии её плеч, и мысль об отказе вдруг показалась не освобождением, а актом глупого, детского вандализма перед чем-то, что было намного древнее него. Он прошёл через открытые слугами сёдзи, поклонился и сел на дзабутон, положив меч рядом: Зангецу глухо звякнул под слоями обернувшей его ленты.

— Здравствуй… Можно просто Ичиго. — если бы Тацки увидела его сейчас, она умерла бы со смеху. Он, принимавший шоколад на день святого Валентина с вежливым безразличием короля, щедро делясь им потом с менее удачливым Кейго; он никогда не испытывавший недостатка в словах, сейчас не знал, что сказать. И дело было не в том, что Гандзю оказался прав, он — неотёсанная деревенщина. Он просто наконец-то понял. Понял все те дурацкие, пафосные истории отца о дне, когда тот встретил маму. Это была не любовь с первого взгляда. Это было знание, предчувствие. Тихое и неумолимое. Предчувствие, что эта девушка, сейчас такая далёкая и чужая, однажды может стать твоим самым близким солнцем. Если, конечно, даст тебе шанс.

— Я так и не успел поблагодарить твоего отца за помощь на Соукиоку. Справился бы в любом случае, но всё равно спасибо и ему, и капитану Укитаке. — конечно, это даже по его меркам очень самоуверенно, однако сейчас казалась настоящей правдой: это был первый день после достижения банкая, перехода на новый уровень. Сила хлестала через край, ему казалось, что он мог всё, эйфория стирала границы, и пределов не существовало, несмотря на очень слабый контроль. Он уложил троих лейтенантов раньше, чем понял, что делает. Победить Главнокомандующего не ощущалось невыполнимой задачей. И воспоминание об этой, переполнявшей его силе, стало таким необходимым сейчас катализатором.

— К чёрту всё, — шумно выдохнув, Куросаки тряхнул головой, и подтащил дзабутон ближе. — Я не знаю, как у вас принято, не знаю, чего ты от меня ожидаешь и как правильно, но не вижу смысла ни в официозе, ни в том, чтобы разговаривать через всю комнату. Тем более со своей невестой. — слово повисло между ними странным ощущением недосказанности, но едва ли это уже могло смутить Куросаки, который не привык сомневаться. Он, как обычно, бросал вызов всему миру. И мир мог подавиться своими возражениями, если они у него были.

— Меня зовут Ичиго. Я терпеть не могу, оякодон, потому что отец готовил его всё моё детство, пока его не выгнали с кухни... Я дерусь лучше, чем учусь, а учусь лучше, чем многие думают. У меня есть две младшие сёстры: Карин и Юзу, а отец оказался бывшим капитаном десятого отряда и членом клана Шиба, хотя я всегда считал его только хорошим врачом и отцом, который слишком часто ведёт себя несерьёзно… У меня есть друзья: Чад, Исида и Орихиме, которые не отпустили меня одного и помогли спасти Рукию от казни, к которой её приговорили из-за того, что она передала мне свои силы, помогая защитить семью. Это всё, чего я хотел, пока не узнал, что тут у меня тоже есть семья. И есть… есть ты… Честно говоря, в том мире, где жил я, эта помолвка - пережиток прошлого. Но я не хочу тебя обижать. Так что давай просто поговорим. Как два нормальных человека, — Куросаки сделал паузу, поднял глаза от своих рук, где только сейчас заметил мозоли от меча, россыпь мелких ссадин и синяков, а затем посмотрел на Рейко, отмечая не только то, что она была красива, но и формальность всего, что он видел. Это его совершенно не устраивало. Тридцать градусов... Чёрт, да он в жизни никогда так ровно не наклонялся, сколько бы учителя ни бились над его воспитанием. Его собственный кивок был резким, коротким, больше похожим на выпад. Таким же прямым, лишённым осторожности, был и взгляд.
Воздух между ними наэлектризовался, сладкая затхлость церемонии уступала место чему-то острому, свежему и настоящему.

— А теперь твоя очередь. Выбрось из головы всё, что ты обо мне слышала. Забудь про помолвку, про долг, про эту комнату. Скажи мне то, что сказала бы человеку, который решил с тобой познакомиться. Что мне стоит знать о тебе? Что ты обо всём этом думаешь?

...Ему нравится эта невольная анестезия: под ней яркие эмоции угасают, точно покрытые коркой льда, решения принимаются проще, а сны - практически не снятся: Ксавье видит отблески теней на стене в пещере, но выход - в сумраке и тупике, и сноходские сирены больше не зовут его с собой.
Он рисует больше, и чаще - натуралистические этюды. Даже Бьянке рисует портрет, и в тот момент ему примерно все равно на все ее попытки флиртовать. Он замечает их, но чувствует себя - отгороженным от всех, бесконечно далеко. И в этом - ему хорошо.

Мгла накрывает примерно на третьи сутки. Он не слышит сирен: его Сайлент Хилл повадился входить без предупреждения и спроса, только по ту сторону закрытых век его ждут когти, и всполохи огня, и леденящий душу вой, и чьи-то крики, и боль, и боль, и боль. Он просыпается с ней и засыпает, и в конечном счете - боится засыпать. Держится на чистом упрямстве, сбегает от соседских любопытных глаз и непрошенной заботы; забывается в нарисованном пожаре, в мешанине призрачных посланий. Пробует поспать в старой теплице, но сны минуют любые замки и утаскивают его в персональный ад: Ксавье кажется, что он проскребает ногтями на столе бороздки, пытаясь не упасть в эту зубастую тьму.
Но когда он повторно приходит к Кинботт, они говорят все о тех же эмоциях и проблемах с отцом, и Ксавье очень мило улыбается и уводит диалог в сторону будущего и жизненных выборов. Это важнее, в конце концов, того, что снится ему. Подумаешь, разовый кошмар, честно слово, с кем не бывает, и вовсе не пытается с ним некая архетипическая Тень поговорить, это все домыслы, право слово.
Но на выходе из чужого кабинета, здания, он задумчиво переступает с ноги на ногу и открывает карту на смартфоне, бездумно забивая поиск по городку. Мысль о легком снотворном все сильнее пускает свои корни в его измученном, разорванном на части сознании.
Это вредно, говорят, для сноходцев, только если не пытаться намеренно войти в транс, зайти глубже, увидеть дольше, ему же - Зелья без сновидений бы - просто поспать.
Но вместо аптечной он толкает дверь в то же самое кафе и окидывает взглядом барную стойку. Галпин, кажется, тут поселился.
Он усмехается сам себе и, встряхнув головой и выждав очередь, просит латте. Ореховый, конечно. На вынос.

И это становится почти традицией. Он приходит раз в неделю, чаще отвечает с собой, чем навынос; спит спокойно пару ночей, а потом - терпит, отчего-то терпит, невольно обводя в календаре среды в красный круг.
Что-то ломается в нем где-то полтора месяца спустя. Аякс зовет его с компанией прогуляться, он согласно  кивает: в Неверморе становится все сложнее, и не объяснить же это им, и себе признать-то тяжело. Они, кажется. идут на какой-то фильм, а потом заваливаются во все то же самое кафе. И Ксавье впервые обнаруживает, что латте у Селены совершенно другой, и анестезии после него - нет. Дело ли в чужих гипнотизирующих пальцах, или в содержании горячего напитка, только его едва хватает выдавить из себя благодарную улыбку и отчего-то мысленно зачеркнуть пятницы в календаре.
И в следующий раз вместо привычного "с собой" он сбивает заезженные алгоритм немного неуверенным, словно бы неверящим, что действительно просит это в здравом уме и трезвой памяти, "Здесь".

NUMB ( LINKIN PARK )
all the king's men ( the rigs )

И без того умирающий и раздираемый политическими дрязгами мир Aen Elle, который теперь был Цири ненавистен, начинает дрожать и глухо стонать от разрывающей его боли, когда камни в фундаменте строений начинают сжиматься, словно под давлением какой-то незримой силы, а в воздухе начинает пахнуть точно также, как перед приближающейся грозой, чувствуя, как где-то внутри него произошел всплеск такой неконтролируемой силы, что небосвод начинает трескаться. Рев маленького львенка из некогда сгоревшей Цинтры больше не похож на жалобный скулеж котенка, который все никак не может выбраться из под обломков своего разрушенного дома. Так рычит та самая львица, что не будет подчиняться всем тем, кто вновь попытался усадить ее на цепь. Порою в чужих умах эта девушка была обречена на вечный плен, но только вот не так уж и просто заставить львицу быть домашней и ласковой, особенно, если ты пытаешься ее шантажировать, ставишь условия, а в конечном итоге лишь вызываешь одно единственное желание — разорвать тебе глотку.

Цирилла вырывается из мира эльфов вопреки всем их стараниям удержать ее здесь. Она позволяет единорогу Иуарракваксу, что уже когда-то стал для нее путеводной звездой и верным спутником, пускай и на время, привести ее к той самой двери, которую затем она взламывает голыми руками, не пытаясь подобрать к ней ключ, а попросту расплавив замок всей той силой, которая была так желанна миру Aen Elle, но которую они никогда не получат из-за своей надменности и гордыни. Они думали, что посадили Ласточку в золотую клетку, веря, что тем самым смогут контролировать ее, но не учли того, что у Ласточки за полыми птичьими ребрами бьется львиное сердце, а она не испугается переломать себе крылья на пути к желанной свободе, оставить кровавый след и сорваться в бездну переломанной, но только лишь бы не быть здесь.

[indent] Неизвестный мир.
            Она не выбирала направление.
            Ей просто хотелось убежать.
                                                                                                                              Вспышка.
Цири грубо выбрасывает из очередного созданного ей же портала прямо в какой-то лес. Она с глухим ударом падает на землю, ударяется о торчащие из земли корни своим тощим и костлявым телом, что тут же заставляет девушку глухо застонать от боли и выгнуться, лихорадочно хватая ртом воздух. Но если  Цири еще хоть как-то привыкла к физической боли, так как ее было слишком много в ее жизни, то вот та самая боль, что таилась в ее сердце, была в тысячу раз больнее. Она пытается подняться, но вновь падает, так как ноги предательски путаются в этом дурацком платье, в которое ее одели в прошлый раз, а где-то на грани подсознания проскальзывает мысль о том, что это платье ей принес Авалак'х. Ткань была красивой и дорогой, а вышивка явно была ручной, если и вовсе не с примесью магии, но сейчас же все это роскошество напоминало собой лишь какие-то лохмотья, которые были изодраны ветками, а еще испачканы в грязи и траве.  Девушка запускает руки в волосы, чтобы в остервенении взъерошить их, уничтожить и распотрошить созданную на голове прическу и позволить локонам упасть ей на обнаженные плечи, что сейчас были покрыты ссадинами после удара.  Боль. Со второй попытки Цири все-таки удается встать. Она сбрасывает со своих ног дурацкие туфли, в которых и без того болели ноги, отшвыривая их от себя с неприкрытой злобой и нервозностью, а затем вздрагивает, когда ее стопы касаются прохладной травы под ее ногами. Мокро. Холодно. Прикосновение леса. Облегчение? Едва ли. Девушка делает пару шагов вперед, но затем останавливается, пытается осмотреться, но только вот  те самые эмоции, что до этого помогли ей вырваться из мира Aen Elle, вновь пытаются похоронить ее под своим гнетом, заставляя спотыкаться [ ноги немеют ], тереть глаза, чувствуя, как картинка начинает смазывается и рябит.
                   
                        Агония.
Цири падает на колени и кусает губы, чувствуя, как на языке остается привкус холодного железа. Устала. Как же она устала от всего этого. Где она? Куда ей идти? Вновь одна. Всегда. И Геральт не найдет ее, как это было когда-то в Брокилоне. Он ее не спасет. Да и не должна она искать спасения у ведьмака, тем самым подвергая его опасности. Он не должен нести за нее ответственность. Но как же хотелось... Просто... Выбежать из чащи, пытаясь на бегу выровнять сбившееся дыхание, броситься в объятия и позволить ему увести ее за собой, зная, что Геральту от нее ничего не нужно, и помня, что его грубые и неловкие слова всегда были куда искреннее всего того, что ей говорили на протяжении всей жизни. Но этого не будет. И Цири сама не даст этому произойти.


« Знаешь, Геральт... мне так ужасненько одиноко... »

Она запрокидывает голову, надеясь, что увидит над собой бескрайнее небо, но вместо этого она видит лишь густые кроны деревьев. Словно под куполом. Спрятана. Поймана. С уголков глаз невольно срываются те самые крохотные слезинки, которые Ласточка не позволяла себе показывать перед другими, так как не им видеть ее слезы и муки. Истощение. Гнев. И Старшая Кровь реагирует именно на гнев. Она сдавливает грудь, вызывает приступ асфиксии, опаляя легкие [ Цири беспомощно хватается руками за собственную грудь, словно сейчас тот самый жар, который собрался где-то внутри, расплавит ей ребра и выплеснется наружу ], а после вырывается из легких потерянной принцессы вместе с ее надрывным_болезненным_истошным криком, что пронзает собой тишину вокруг, стараясь достать до самых облаков вместе с ярким столпом света, что окружил бывшую княжну, предварительно повалив деревья, которые скрывали от девушки эти самые облака.

[indent] Буря – это отражение ее эмоций.
[indent] Переломанные и вырванные с корнем деревья – это отражение ее боли.

Эту силу все желают заполучить? Старшая Кровь внутри Цири вскипает, опаляя стенки сосудов, приумножая боль и погружая ее в омут агонии. Она все еще помнит, как когда-то в своей неосторожности и неопытности впервые поглотила огонь. Чувства схожи. Только вот сейчас было куда больнее. Но откуда эта боль? От силы? Не только... Цири не чувствует, как рыдает навзрыд, задыхаясь и давясь слезами, позволяя копившимся внутри нее эмоциям, которые до этого она давила в себе с завидным маниакальным усердием, думая, что так будет легче, наконец-то захлестнуть ее разрушительным потоком. Цири не чувствует своих слез, так как стоит им только скатиться по щеке, как агония, что сейчас бушует вокруг нее, тут же испаряет воду и высушивает не только слезы, но и ее искусанные губы, покрывая их трещинами, а с виду [ или не только] превращая их в обезвоженные. Цирилла осознанно срывает окровавленными руками любые ограничители, которые до этого пыталась выстроить в своей голове, веря, что ей нужен контроль. Не теперь. Всем вокруг нее всегда было так интересно узнать ее предел, что сейчас Цири готова была сама увидеть это. Есть ли он? Есть ли предел у бесконечных предательств? Есть ли предел у той боли, что становится частью ее дыхания?

[indent] Его же появление было ожидаемо.
                                  И это злит еще больше.

В сторону последовавшего за ней Аваллак’ха [ Цири и не думала, что ей удастся от него скрыться, зная, что он уже научился считывать ее следы даже сквозь сияние звезд ], что сейчас осмелился даже протянуть к ней руку [ он все еще верит в то, что она примет его руку? ], поворачивается не просто девчонка, которую все хотели разорвать на части из-за ее кровавого наследия, думая, что смогут подчинить ее себе, а нечто более опасное и злое. И ему не нужны обещания и клятвы. Поздно. Исток. Ген Старшей Крови. Единое. Та самая концентрация силы, которой они боялись и желали. У Цири в глазах лишь белая пелена и ненависть, а иссушенные и искусанные до крови губы кривятся в озлобленной усмешке. Узнавание все-таки прослеживается, а от того Знающего не пытаются разорвать на куски при первой же возможности. Привязанность. Она может ее отрицать, пытаясь вырвать из собственного сердца эту гниль, что отравила ее, но тот факт, что Авалак'ху все еще не переломало позвонки, служит лучшим из доказательств существования подобного чувства. Нужно было держаться на расстоянии. Нужно было сбежать еще раньше. Но она решила ему поверить. И чем все обернулось?

– Помочь? – в ее голосе слышится насмешка. – Когда ты подкладывал меня под короля, ставил условия и ничего не делал, то тоже помогал? – ее губы кривятся в отвращении, когда в своих воспоминаниях Цири вновь видит короля эльфов. Но отвращение ее было вызвано не воспоминанием о короле, что старался быть с ней по-своему деликатным [ Ауберон старался не травмировать ее и без того расколотое на части сознание еще больше, а также и не признаваясь в собственном бессилии ], так как Цири видела в его глазах столько невысказанной печали и вековой усталости, которые, как она думала, ни за что бы не смогла вынести, а отвращение ее было направлено именно на Знающего, который не хотел ее слушать. Разве он помог? Разве дал ей возможность выбора? Этого и не подразумевалось. Она могла вернуться в свой мир только при условии, что подарит им ребенка. Или она сама все себе придумала? Нет. Авалак'х тогда высказался достаточно ясно. Наследие. Кровь. Идеальная селекция.

– А хотя... – Цири резко подходит к эльфу и больно бьет его кулаком в плечо, надеясь, что оставит ему хотя бы болезненный вывих, а это еще и в лучшем случае, так как она хотела выбить ему кость. – Зачем ты пошел за мной?! Чем ты можешь мне помочь?! Сам сделаешь мне ребенка, а потом отдашь его им?! Ведь тогда от меня все отстанут, да? Иначе зачем тебе следовать за мной?! Так сильно боишься потерять Старшую Кровь?! – Цири скалится, чувствуя, как кровь в ее венах начинает буквально закипать, а ее тело едва ли не дымится. Верно... Ему ведь нужно только то, что течет по ее венам.

                                           – Ghoul y badraigh mal an cuach!

Девушка сплевывает Знающему в лицо вместе с непереводимым для нее ругательством, которое услышала когда-то давно, еще и собственную кровь, так как вновь прикусывает губу и задевает зубами уже запекшуюся корку. Многие говорят ей о ее значимости, достают из реки истории какие-то имена, шепчут про пророчества и клятвы, но никогда не смотрят на Цири, как на нечто живое. Кто она? Символ. Оружие. Инструмент. Ласточка - это символ весны и возрождения. Но Цири же не хочет ничего возрождать, а в ее мыслях лишь желание разрушать. Кто вложил в ее голову эти мысли? Все они. Каждый эльф и человек, которых она встречала на своем пути, лишь убеждал ее в том, что в этом мире нечего спасать. Пускай придет тот самый Белый Хлад, что стоял рядом с ее именем в чужих пророческих устах. Пускай он уничтожит мир, который ее не принимает, пускай обратит в ледяные статуи армии, а после весь этот гул из голосов замолчит навсегда.

– Прочь! – крик девушки вызывает всплеск такой силы, что земля вокруг нее начинает дрожать и трескаться, поднимая в воздух столбы песка и грязи, а деревья вокруг вновь стонут от боли, чувствуя, как их переламывает в щепу. Цири не знает этого мира. И ей плевать. Ее лицо обезображено гримасой ярости и боли. Они зовут ее Ласточкой, забывая, что именно так она называет и свой меч. И этим мечом она защищает лишь саму себя. От ярости Цири магическая аномалия лишь разрастается, питаясь ее гневом и обидой. 

                                                   [indent] – Ты мне не нужен!

[indent] Она верила ему.

Цирилла доверяла Знающему все то, что не могла доверить Геральту или Йеннифэр, так как не хотела, чтобы они лишний раз волновались за нее или подставлялись под удар из-за девочки с пепельными волосами, а от того обида душила, оставляя на шее отпечатки от чужих пальцев. Когда-то Цири волновалась за Аваллак’ха, прислушивалась к его мнению, верила его словам, старалась даже чему-то у него научиться… А в конечном итоге оказалось так, что Эредин, который всякий раз пытался загнать ее, словно дикого зверя на охоте, был с ней куда честнее, чем этот живущий в своих мыслях Знающий. И она ведь видела его взгляд, что порою был обращен не на нее, а куда-то бы словно сквозь. Он не видел ее. Он видел свое прошлое, которое так и не может оставить. Ведь так, да? План. Идея. Миссия. Предназначение. Цири не хочет быть пешкой в чужой игре, а также возможностью к взращиванию собственной гордыни. Она не хочет слушать, не хочет видеть и чувствовать. Хватит.

                 Пускай все обратится в пепел.
     И этот мир. И она. И Авалак'х.

[indent] Канкора. Голем, который видел этот город еще тем юным существом, который только врастал своими корнями в этот мир. Канкора. Старая перечница, что вела дружбу с одним отродьем изнанки. Той ее части, в которую обращались лишь самые отчаянные или откуда они выходили сами, видя разрывы между реальностями. И под конец, отчего-то странная подруга, которая умудрялась как-то терпеть и дружить с одним, довольно своенравным, демоном.

[indent] Баамон не церемонился с женщиной - не жалел седин старой клячи. Да и какие седины, если она уже больше столетия не краситься?!  А еще Баамон был нагл с ней, хотя она ему это прощала. Даже то, что он якшается с вампиршей, используя ее тело и душу как подпитку и лакомый, желанный кусок, который достанется, стоит только той оплошать.
А еще молодому, в отличии от самой големы, демону, нравилось доводить ту до икоты и негодования, являясь в ее подвальную комнату без какого-либо на то разрешения. Например так, как это произошло именно сейчас. Мужчина одернул рубашку, поправил волосы и улыбнулся.
- Канкоора, - тянет демон, продолжая сиять улыбкой, делая несколько шагов к женщине и легонько касаясь ее щеку губами. Ни флирта, ничего, лишь приветствие меж друзьями. - Ты этого не сделаешь, тебе ведь не с руки будет, если будут знать, что к тебе является демон. - и пусть люди знали о том, что они есть, вот эти странные магические существа, но все же некоторые из них предпочитали скрывать свое я. Например как Канкора. Которая правила городом тайно. Благом было то, что мэр у них маг, так что не страшно, и все же он предпочитал появляться в ее комнате сразу же, без лишней и ненужной вежливости как стука в дверь.

[indent] - Тебя это коробит? - смеется он, осматривая привычный интерьер комнаты, поправляет рукава подвернутые и садиться в кресло, подпирая щеку кулаком, склонив голову, позволив себе вздохнуть и проявиться части своей силы. Надломленный левый рог как напоминание обещания того, что он когда-то давал, ведь ощущал часть себя в этой комнате.
- Что тебя волнует, Канкора? - не видел он смысла называть ее человеческим именем. - Не проблемы ли с магическим балансом? - все твари, люди, существа, что хоть как-то были завязаны на магии этого города отчетливо ощущали, что с ней происходят какие-то проблемы. Вот только никто не знал точно, что происходит и как это все решить. Хотяяя...

[indent] Баамон пристально смотрит на женщину перед собой, щурит светлые глаза.
- Говори. - голос меняет интонации. Пропадает игривость, просыпается сталь, холодность, суровость. Истинный демон, чьи крылья тенью лежат по креслу и полу, чьи рога загибаются назад, от кого веет мощью, пусть он и немногим слаб кристального голема, сидящего в кресле напротив.

[indent] - Если бы что-то не произошло серьезного, вряд ли бы ты меня звала, ведь так. - хвост лениво лежит, свесившись вниз. Лишь острый шип кончика нервно дергается. Даже при Ши, Вернон не позволял себе так явно проявлять свою сущность. Почему доверят тогда Элис? Осколок рога был у того залогом, а еще высшим признаком доверия.
Когда он оставлял его у нее, то поклялся выполнить все, что та только пожелает. Потому что она... Она стала другом, она спасла ему тогда жизнь, помогла уйти обратно в изнанку, подлечив от ран. И теперь, кажется, время пришло выполнять обещания.

в лс

— защити ника —

лэйн все еще слышит в своей голове голос дмитрия [ громкий_приказной_четкий ], когда бросается прямиком в гущу безмозглых_голодных чудовищ, которые когда-то были живыми людьми, понимая, что ведет себя как самый настоящий суицидник, которому совершенно не дорога его жизнь [ еще и своими действиями подставляет под удар остальных, не осознавая, что последствия могут быть плачевны ], но только вот ей совершенно не страшно, а на первый план выходят совершенно другие эмоции. почему? страх для лэйн - это атрофированное чувство. ведь когда ты касаешься своими руками того самого артефакта, в котором скрыта истинная природа человечества, его безумие и порочность, но при этом совершенно не помнишь где провела последние три года после разрушения базы, то и вовсе перестаешь бояться. да и чего ей бояться? весь мир уже у края бездны. шаг. еще шаг. и пустота. что они могут с этим сделать? они и сами не знают. есть ли ответ в этой чертовой книге? неизвестно. а ведь может произойти и так, что вся работа лэйн была напрасной, а в книге апокалипсиса нет и никогда не было никаких ответов. к чему все эти трепыхания? будет ли она хоть о чем-то жалеть, если погибнет сегодня прямо здесь? нет. мертвецы не способны на подобные чувства. им все равно. и если уж зашла речь о мертвецах, то... если честно, то порою лэйн и вовсе кажется, что с ней что-то не так, а эмоции, как и часть воспоминаний, которые могли бы дать ей ответы на все вопросы, из нее и вовсе выжгли. это странно. ведь так не должно быть. насколько реален мир вокруг нее? насколько реальна она сама? она все еще жива? а может ли она утверждать, что является именно той самой лэйн, которая и работала на базе, изучала книгу, а затем попросту исчезла? что происходит? почему именно ее нашли? где все остальные? что произошло? ответов нет. и, как кажется девушке, ей их и не найти.

[indent] выстрел.
[indent] запах пороха и крови.

лэйн замечает боковым взглядом дмитрия, который дает ей возможность подобраться к романову ближе, едва ли не подставляясь под удар зараженного. где-то в подсознании проскальзывает едва уловимая тревога за мужчину, а затем эта самая тревога также быстро и исчезает, словно и не было ее вовсе. она не дает себе замешкаться или отвлечься. дмитрий прикроет ее. он даст ей время. и в этом лэйн была уверена на сотню процентов, так как на лидера их небольшой команды можно было положиться в таких делах. да, конечно, она могла в чем-то ему не доверять, думая, что он от нее скрывает интересующую ее информацию, огрызаться на какие-то высказывания в свою сторону, но в подобного рода ситуациях лэйн доверяла дмитрию гораздо больше всех остальных.

 [indent] романов уже рядом.

лэйн и борис успевают переброситься всего лишь парой фраз // он не получит желаемый фолиант. время замирает. опасность же быть разорванной зараженными, что сейчас пытались зажать в кольцо остальных, словно бы отходит на второй план. страх? ни единого намека на него. разочарована ли она? сложно сказать. лэйн не чувствует к борису, который воспроизвел тут сцену из любого фильма ужасов про сектантов, какого-то негатива или же ярости, что должна была зародиться в сердечных камерах и сорваться с ее губ каким-нибудь ругательством, а также и не осуждает его поступок. почему? у романова явно были свои причины для того, чтобы дойти до этой точки. в мире, что сгорает в агонии, не ей винить людей за то, что они надламываются, а после теряют рассудок. и это его выбор. ругать же его за подобное было совершенно бессмысленно. не маленький мальчик. да, конечно, притащенные им сюда чудовища жутко мешают и не дают возможности нормально поговорить, а также вызывают раздражение, но вот ненависти к борису девушка не испытывала. ей, наоборот, хотелось задать ему много вопросов относительно всего этого [ им бы вновь оказаться в поместье романова, чтобы никто не мог помешать их разговору ], но только вот о нике лэйн все-таки забыть не может. приказ дмитрия был довольно четким.

бросаясь к лежащему без сознания парню, что был совсем рядом, лэйн встряхивает его за плечо, словно бы пытаясь привести того в чувства. он дышит. уже хорошо. ребята обрадуются. но только вот где-то на самом краю подсознания она все-таки улавливает ту самую неприятную мысль, в которой проскальзывает что-то безразличное, темное и холодное. и если бы ник не дышал, то ей было бы... все равно. жив он или мертв? плевать. куда больше девушку интересовал рядом стоящий романов [ он был удивительно спокоен ], чем парень, которого она даже и узнать толком не успела. но лэйн не успевает задержать эту мысль в голове, так как вопль обезображенного создания раздается где-то совсем рядом, а она буквально чувствует его голод и безумие своей кожей.

[indent] «не успею…»
[indent] «не успею…»
[indent] «не успею…»
                                          когда до столкновения с зараженным остаются считается секунды

 [indent] романов перехватывает ее тело, ее внимание и мысли.

все происходит слишком быстро. ярко. шумно. лэйн даже и не помнит, как именно оказалась с борисом на каменном полу [ рука тянется к сапогу и выхватывает из него нож // инстинктивно ], а только лишь всматривалась в ту часть лица романова, что была обезображена заражением и напоминала собой маску мертвеца. страшно? нет. любопытно. хочется прикоснуться пальцами к обнаженным нервам. плоть к плоти. затаив дыхание, словно увидев нечто невообразимое для себя, лэйн наблюдала за тем, как дергались в агонии омертвевшие мышцы, вызывая в измученном теле мужчины очередную судорогу. в нос тут же ударил сладковатый запах гниения. чей именно? сложно было сказать. он мог исходить и от самого бориса, а также и от тех зараженных, что собрались вокруг них, но не могли дотянуться до девушки только лишь от того, что романов закрыл ее собой. противоречие. непонимание. лэйн не двигается. она видит перед собой лишь лицо романова, и не осознавая всего того ужаса, в который сейчас попала. ей бы стоило испугаться, но...

                                              он помогал ей. он был внимателен, доброжелателен и...
            и все-таки на его руках была кровь...
              такая же горячая, как и его тело,
                         что сейчас было покрыто испариной боли.

мысли путаются, а потому лэйн даже и не помнит, что именно она говорила борису, цепляясь лишь за слова мужчины, который не хотел ей врать, а уж тем более и не собирался ее убивать. его голос. его дыхание. вспышка перед глазами. импульс. это борис наклонился к ней первый или же она сама потянулась к нему навстречу? лэйн не слышит криков чудовищ, что тянут к ней свои руки, и от неконтролируемой жажды крови которых ее закрывает широкая спина мужчины, не видит никого не вокруг, а только лишь чувствует горячие от внутренней лихорадки губы романова на своих. в этом поцелуе слишком много невысказанного. облечь свои чувства в слова - сложно. прикосновения же были куда честнее. и лэйн не знает, что именно она может ответить на все то, что сейчас ей пытается показать_сказать мужчина. как они выглядят со стороны? плевать. это будет последним из всего того, о чем лэйн будет думать. она не слышит чужих голосов, но все-таки отчетливо слышит искреннюю_хриплую просьбу бориса, что прорывается в ее подсознание. итог? это вызывает лишь вспышку гнева и непонимания. вот сейчас уже она зла. и вовсе не от того, что он как-то не оправдал ее ожиданий [ стоит заметить, что целовался романов превосходно, пускай даже его тело утопало в агонии боли ], предал или что-то еще, а ярость в ее груди вызвана лишь просьбой бориса. о чем он говорит? она не хочет его убивать. и пускай это будет эгоистично и где-то даже наивно, но она не исполнит просьбу бориса. она не уважает его выбор? пусть так. сможет ли он ее простить? это не имеет значения. в данную секунду девушка осознавала лишь то, что она не позволит романову убить себя ее руками. вместо этого лэйн сжимает нож, что уже ранее успела вытащить из голенища сапога, в своих побелевших от напряжения пальцах не для того, чтобы собраться с духом и оборвать жизнь романова, а только лишь для того, чтобы ударить его рукояткой прямо по затылку, а затем крепко обхватить его руками за шею и сдавить, попутно лишь углубляя поцелуй и не позволяя ему отстраниться. он должен был потерять сознание от удара и недостатка кислорода, а не умереть.
               — ты не умрешь. — хрипло, тяжело и задыхаясь.
прямо в чужие губы, а затем ловя последнюю искру узнавания в глазах.

 [indent] становится тяжело.
 [indent] тело бориса буквально придавливает лэйн к холодному камню.
 [indent] получилось.
 
она слышит топот чужих ног. зараженные? если это они, то она не успеет защититься, если только не подставит под удар романова. лэйн пытается сбросить с себя бориса, хочет осмотреться и что-то предпринять, но приближающиеся голос анны и грега все-таки отгоняют от нее картинки о том, как обезображенные руки чудовищ пытаются разорвать ее на части. повезло. ее не сожрут... в ближайшие пару минут об этом можно было не волноваться. подоспевшие ребята тут же занялись ником, думая, что романов мертв, а потому и не обращают на тело мужчины должного внимания. нет. этого не будет.

 [indent] — спасибо, что помогли...
     язвительно. но чего она хотела? они знают ника куда дольше.
                  именно его они и искали.

когда же девушка все-таки аккуратно выбирается из под тела потерявшего сознания романова [ выбирается с небольшим трудом, так как борис не пять килограмм весил ], то она тут же вскакивает на ноги и осматривается [ лэйн ищет взглядом дмитрия, чувствуя, что ей важно бы убедиться в том, что с ним все в порядке, но найдя его, пытающегося отвлечь на себя большую часть мертвецов, тут же его теряет ], стараясь быстро оценить ситуацию, понимая, что та явно вышла из под контроля. причина? каин. и если бы на месте лэйн была бы более впечатлительная особа, то она бы явно испугалась тех изменений, которые сейчас произошли в ангеле за то короткое время, что она пыталась вновь осознать происходящее. она, конечно, слышала, как ей показалось, голос дмитрия, что окликнул ангела, но разве могло все произойти так быстро. гнев. каин словно бы потерял над собой контроль, отдавая свое тело какой-то силе внутри него, которую до этого он все пытался сдерживать. почему она такой? лэйн концентрирует на ангеле все свое внимание, наблюдая за тем, как он сначала пробивает в потолке дыру каким-то огромным каменным крестом, что подвернулся ему под руку, тем самым видимо пытаясь создать им путь для отхода [ хорошо уже и то, что он не швырнул его в них ], а затем словно бы сходит с ума, поддавшись откуда-то взявшейся ярости, но почему-то она так и не может ощутить тот самый страх, который она и должна была бы почувствовать. вместо этого девушка вздрагивает, словно бы ее тело прошило легким разрядом тока. она не могла оторвать глаз от каина, попутно и невольно вспоминая его слова о том, что она должна была бы его помнить. каким она должна была тебя помнить, каин? таким?

« вид его был как молния, и одежда его бела как снег мф. 28 : 3; мк. 16 : 5; лк. 24 : 4; »

лэйн вновь поступает безрассудно — она бежит в сторону ангела, надеясь только лишь на то, что сможет хотя бы остаться в живых. глупо? вполне. наивно? весьма. ну а уж если каин и сломает ей что-то, то значит будет ей уроком на будущее. но выучит ли она его? вряд ли. лэйн пытается пробежать прямо мимо зараженных и отскакивая от падающих с потолка камней, надеясь, что ангел не угробит ее вместе с ними.

— каин! — лэйн окликает ангела так громко, как только может, стараясь перекричать все остальные шумы вокруг, а также надеясь на то, что он ее услышит. еще всего лишь пару шагов. пять. три. один. она протягивает к нему свои руки и обхватывает прохладными ладонями лицо парня, что сейчас был явно опаснее любого зараженного, тем самым заставляя того обратить на себя внимание. увидит ли он ее? услышит ли? лэйн лишь пытается сместить чужой фокус внимания на себя, а то дело уже начало принимать дурной оборот. — мне нужна твоя помощь! каин, приди в себя! я без тебя не справлюсь...

врет? нисколько. без ангела ей и правда не справиться. если обернется, то увидит, что остальной отряд уже пытался как-то выбраться из сложившейся ситуации по торчащему в полу огромному кресту, который еще буквально пару минут назад был у каина в руках, но лэйн не сможет в одиночку вытащить отсюда бориса, которого сейчас попросту бросили, так как не считали нужным его спасать, даже если и заметили, что он все еще дышит. и если ей не поможет ангел, то вряд ли она отсюда его вытащит. лэйн оборачивается, вновь пытаясь найти взглядом дмитрия, и понимает, что дело явно плохо. твари не собираются просто так подыхать, оттесняя всю их группу к центру. нужно бежать.

[indent] ей нужно вернуть каина.

прикосновение? мало. в глазах ангела все еще плещется неконтролируемая ярость, а девушка начинает понимать, что если она сейчас что-то не придумает, то эти самые руки, которые когда-то поднимали ее в небо, попросту переломят ей позвонки, обращая ее хрупкие кости в пыль. пускай. в голове ярким всполохом загорается лишь одна единственная картинка. какая? лэйн уверенно подается вперед, накрывая губы каина своими, и невольно отмечая про себя, что при довольно странных обстоятельствах она, конечно, смогла поцеловать двух мужчин за один раз. да, конечно, он, возможно, мог бы вновь вернуться к ним и без ее помощи, но кто сейчас будет трезво мыслить, а также прикидывать варианты развития событий, когда времени на это совершенно нет.

ее пальцы путаются в волосах ангела, сжимают пряди и не позволяют ему дернуться. контроль. он с легкостью его разорвет, но лэйн обманывает их обоих, когда пытается сделать вид, что именно она сейчас ведет, тем самым заставляя каина подчиняться ее желанию.
            — очнись... — лэйн вжимается в тело каина своим, жадно и отрезвляющее кусает его за нижнюю губу, чувствуя, как по языку растекается тот самый железистый привкус, который лишь подстегивает ее поделиться этим вкусном с ангелом, размазывая его своими губами по чужим. привкус крови должен был бы отрезвить, но вместо этого лишь дурманит, заставляя время замереть до того самого мига, когда легкие сдавит от нехватки кислорода и сильного скачка адреналина. лэйн отстраняется от каина, но не выпускает его из своих рук, скользя ладонями по его шее, цепляясь пальцами за воротник рубашки и судорожно, чувствуя, как начинают дрожать руки, сжимая ткань.

[indent] — каин?

x x x x x x x x x x x x
мне теперь не страшно, мне уже не больно.
мое небо потускнеет и потрескается снова.
холодею у светофора, выпуская пар изо рта.
отвернись... потому что скоро разорвет меня  П У С Т О Т А

[indent] Говорят, что душа — это сад. В нем могут расти красивые и полезные растения, — излечивающие тебя в часы отчаяния и острой боли, — а также там всегда найдется место и для чего-то по-настоящему ужасного, колючего и оставляющего в крови смертельные дозы яда, что обязательно вызовут паралич и галлюцинации. Прямо между ребер тянется тонкая вязь токсикодендронов, которые цепляются своими листьями за переполненные перегноем легкие. И именно такой сад взрастила в себе Алая Ведьма. Но только вот он не цветет зимой. Почему? А все потому, что в душе этой ведьмы сейчас царила не просто зима. Это была зима атомная. Она заморозила сердце. Она лишила сна и вернула кошмары. Мир вокруг нее от вспышки ослеп, от взрыва оглох. Бог умеет лелеять, пестовать, но с ней же свирепеет весь: на этой девушке ведь живого места нет, ну откуда такая спесь? В целом, она уже точно смертница, с решетом-то таким в груди. Но только вот внутри еще что-то сердится. Что это значит? А это значит, что все еще впереди. И ей хочется сгрести воедино всю свою жизнь, как груду костей, и составить новый ровный позвоночник, и ребра, и череп, и все берцовые и лучевые, ничего не упустив, и узнать наконец, что же она все-таки за зверь такой.

            Ей нужно наконец-то услышать и понять саму себя.
                       И ведьма добровольно топит окружающий её мир в тишине.
                                               В Вествью ей было хорошо. Но и его разрушили.
                                          Она бы хотела жить в этой иллюзии и дальше.
                                                          Но только вот ничего не вышло.

[indent] Боль. Ванда чувствует ее двадцать четыре часа в сутки. Беспрерывно. Постепенно это превращается в самую настоящую агонию из-за которой хочется буквально содрать с себя кожу. И это не глушится даже магией. Сон — это роскошь, которую она не может себе позволить, потому что во снах к ней приходят те самые мертвецы, которых она никогда не сможет отпустить и забыть. Пьетро. Вижн. Билли. Томми. Иногда она даже видит Джанго и Марию. И это лишь те лица, которые она еще способна узнать, тогда как другие сокрыты во мраке и шепчут ей на ухо разрушающие психику слова, ведь она к ним прислушивается. Это она виновата в том, что они мертвы. Не кто-то другой, а только лишь она одна. И когда Ванда смотрит на Билли и Томми, то те всякий раз, едва шевеля губами, задают ей один и тот же вопрос, на который она не может ответить. Слабость. Ванда закусывает зубами край подушки и воет так, что в домике, в котором она теперь живет, стараясь спрятаться от всего мира, который был так к ней жесток, выбивает все окна. Убрать стекло — легко. Вернуть себе душевное спокойствие — невозможно. Почему у нее все отбирают? Почему она всегда должна чем-то жертвовать? Почему именно она? Ощущение несправедливости и обиды, что постепенно перерастает в неконтролируемую ярость, прогрызает ведьминские кости подобно термитам. И Ванда позволяет этим чувствам захватить себя. Она отдает им на растерзание свой разум, не замечая, как все это начинает отравлять ее изнутри. Или же исцелять? Ведь порою мы наконец-то обретаем себя только в те моменты, когда нас окончательно разрушат.

                                 Но что будет с психически нестабильной ведьмой?
                                             Каковы последствия?
                           
Максимофф обрубает связи с внешним миром. И это, на удивление, оказалось даже слишком легко. Никто ей не звонит. Никто ее не ищет. Дали ей возможность побыть одной? Возможно. Но в этом и кроется первая из многочисленных ошибок. А что бы сказал Роджерс? Ванда пару раз пыталась воссоздать его образ у себя в голове, но затем также быстро его уничтожала, не желая слушать нотации. Вижн? Нет. Это слишком тяжело. Клинт? Она не стала ему звонить из банальных соображений о том, что ей не хотелось бы слышать детский смех на фоне их разговора, зная, что обязательно сорвется, а она только-только себя стабилизировала. Кто остался? Или же... У нее никогда и не было друзей? Каждый из них занят своими собственными проблемами, а от того и за ведьмой больше никто не присматривает, уверенные, что в этом нет необходимости. Ванда ведь стабильна, верно? Ванда ведь уже большая девочка, которая способна справиться со своими проблемами самостоятельно? Да. И она справится.
                                    Но только вот выбранные ею методы никто не одобрит.

              Она становится для них врагом // И друзья теперь уже смотрят с укором.
              Честно? Плевать. Они не понимают.

Ванда хочет всего лишь одного — вернуть себе то, что она потеряла. Она хочет вернуть себе ту самую жизнь, в которой она была счастлива. А если для этого придется лишить кого-то силы? Это не имеет значения. Она лишь хочет вновь увидеть своих детей. Даркхольм дал ей возможность увидеть другую реальность, показал, что существует мир, в котором они могут быть вместе. Это... Это желанно. И она может осуществить свое желание, если только сможет найти тот самый мир, в котором Билли и Томми не исчезали, в котором они все еще живы, смеются, делают уроки и просят ее завести щенка. Максимофф позволяет этой мысли захватить себя, срывается с места и ищет тот самый источник энергии, который ей показал Даркхольм. Ритуалы ведьм вообще куда более действенны, чем какие-то другие способности. И Ванда этим пользуется, чем вызывает гнев со стороны Стреджа, укрывшего нужную ей силу, но о чем она даже и не думает, так как мотивы чародея ее не заботят. Впервые в жизни Алая Ведьма выбирает не кого-то другого, не интересы людей или команды Мстителей, а только лишь саму себя. Она столько лет позволяла другим использовать свою силу ради всех остальных, ради каких-то мнимых идеалов, что теперь ей нужна компенсация. И она ее получит.

                        Едва уловимый магический след очень хрупкой_знакомой души заставляет Максимофф замереть.
Она, словно боясь чего-то, прощупывает мир вокруг себя пальцами, пытается ухватиться за этот едва различимый след, и хмурится, чувствуя, как ее начинает затапливать неконтролируемая ярость от осознания того, что же именно она чувствует. Такое знакомое... Такое... Оно так похоже на одного из ее мальчиков, а также и на нее саму. Ловушка? Вполне вероятно. Ведь именно она и будет действенной. Но Ванду это не пугает. Куда больше ее волнует тот факт, что они посмели запустить руки ей под ребра, в попытке достать до и без того измученного сердца.

[indent] — Стрендж! — ее глаза тут же застилает кроваво-красная пелена. — Как ты посмел?!

Ванда разворачивается и тут же устремляется к одному из храмовых комплексов, в которых она уже бывала ранее. Это точно был чародей, если учитывать место. Да и кто еще способен на подобное кроме самой Максимофф? И как же это было подло и низко — использовать против нее столь очевидную приманку, меняя общий фон ауры и силы носителя. Ванда ведется на нее лишь по той простой причине, что понимает абсурдность и нереальность ситуации. Они пытаются обмануть ее, думая, что она не почувствует подвоха. Глупо. А еще она искренне надеялась на то, что никому даже и в голову не придет подобная дерзость. Что ж... видимо она ошибалась.

Ведьма довольно быстро преодолевает нужное расстояние, — способность контролируемого полета вообще была довольна удобна, — вновь прощупывает пространство, находит нужную ей точку и устремляется прямо к ней, еще не зная, что же именно она там найдет.

Но Ванда видит перед собой лишь небольшую фигуру подростка, что стоит к ней спиной и, вероятно, еще ее не заметил. Кто он? Да и имеет ли это значение? Ведь Ванда уверена, что перед ней сейчас очень мощная иллюзия верховного чародея, которая одним лишь своим существованием поднимает в ней такую волну злости и отчаяния, что они вырываются на волю грубыми вспышками силы. Максимофф измучена, балансирующая на грани безумия, она не пытается проанализировать ситуацию, желая лишь одного — уничтожить источник своей боли, обещая себе, что сломает Стренджу все позвонки после того, как разберется с его приманкой. Она мягко опускается на землю, чувствуя, как под сапогами крошится камень. Пару секунд промедления... Сомнение? А если это настоящий человек, который всего лишь пошел на поводу чародея? Ей все равно. Рука все-таки невольно дрогнула, когда ведьма вновь пропускает сквозь себя ощущение чего-то родного и знакомого. Слишком ярко. А если... Ванда сжимает руки в кулаки и карминовый поток ее силы устремляется к этой странной и незнакомой ей фигуре, которая видимо была создана для того, чтобы ее задержать.

           Для начала она уничтожит этот фантомный образ.
           А затем возьмется за Стренджа.

Если бы Харлона спросили, как выглядит куча конского дерьма, вылепленная в масштабах замка, он бы просто молча ткнул пальцем в сторону Харренхолла.

Вернее, на то колоссальное, оплавленное уродство, что Седьмое Пекло изрыгнуло прямо посреди Речных земель. Валко щурится. Безжалостное южное солнце бьет прямо в темно-янтарные глаза, заставляя его раздраженно морщиться. Проклятая жара липнет к телу влажной льняной рубахой. Ворот расстегнут глубоко на груди, обнажая крепкие, словно высеченные из сурового северного камня мышцы и широкие ключицы, блестящие от едкого пота. Харлон оттягивает ткань, пытаясь пустить хоть каплю прохлады к разгоряченной коже, но здешний воздух тяжел. Он вдыхается с трудом, оседая на языке придорожной пылью, привкусом выгоревшей травы и кислой вонью лошадиного пота. В нем нет и следа той режущей свежести Севера, где ледяной ветер мигом вышибает из головы дурные мысли.
Рука привычно ложится на навершие. Проверяет. Рукоять полуторного меча тоже раскалилась, даже укрытая в тени плаща. И все же сталь, ее привычная тяжесть на бедре и скрежет ножен о луку седла, когда он выпрямляет спину, даруют ему толику уверенности, помогая пережить это путешествие.
— Ты пялишься на эти башни, кузен, с таким видом, будто перед тобой молочные титьки мельничной дочки, — раздается рядом звонкий, насмешливый голос.
— И откуда тебе знать, как я смотрю на молочные титьки... — Харлон осекается, понимая, что вновь попался на крючок. — Лианна!
Леди Старк заливается звонким смехом, совершенно не подобающим девице ее возраста и происхождения. Растрепанная, верхом на любимой мышастой кобыле, она выглядит так, словно только что скакала наперегонки с самим северным ветром, а не тащилась три недели в удушливом обозе. В ее темно-серых глазах пляшут озорные искры, упрямство и неутолимая тяга к авантюрам — опасная смесь, знакомая Харлону слишком хорошо. Валко фыркает, откидывая со лба тяжелую, влажную прядь медно-рыжих волос.
— Если твой лорд-отец прознает, что я обсуждал с тобой женские прелести, меня высекут розгами. Прямо на площади, — ворчит он, раздраженно одергивая куртку. Тяжелая дубленая кожа глухо скрипит, отзываясь на каждое движение широких плеч. — И тебе, Лианна, не мешало бы вести себя поскромнее. Это все-таки не конная ярмарка в Барроутоне, а великий южный турнир.
— Можешь побыть скромником за нас двоих, Валко. У меня на этот турнир совсем иные планы.
— Не зови меня Валко, когда рядом твои братья. И старшие тоже, — тут же понизив голос до предостерегающего шепота и сверкнув глазами, осаживает кузину Харлон. — Забыла?
Лианна картинно закатывает глаза, ничуть не впечатленная его свирепым шепотом. Ее ответный смешок без следа тонет в многоголосом гвалте раскинувшегося впереди палаточного городка.
— О, расслабься, Харлон. Никому в этом цветастом балагане нет дела до того, кого ты там успел разозлить в Белой Гавани. Южане слишком заняты натиранием турнирных доспехов и любованием собственными знаменами.
— Это не знамена, а мишени для птичьего дерьма, — мрачно заключает Харлон, косясь на проезжающую мимо кавалькаду.
Где-то внизу, меж копытами лошадей, раздается возня и приглушенное утробное рычание. Серый волчонок, пока еще пушистый комок, но уже с задатками безжалостного хищника, с невероятно гордым видом тащит в зубах пухлый, расшитый золотом бархатный кошель.
— Седьмое пекло, — стонет Валко, потирая переносицу огрубевшим пальцем. — Где этот блохастый демон опять успел порыться? Мы же еще даже ворота не миновали!
— У того напыщенного лорда из Простора, что проезжал мимо на белом жеребце, — невинно хлопает густыми ресницами Лианна. — От него так разило лавандовой водой и сладким вином, что он впал в немилость у Фроста, и твой лютоволчонок, видимо, решил избавить беднягу от тяжкого бремени золота.

Харлон тяжело вздыхает — широкая грудь до предела натягивает шнуровку рубахи. Он плавно подается вниз, свесившись с седла, и делает это как-то особенно завлекательно, что парочка благородных южных леди у обочины сбивается с шага, нервно обмахиваясь веерами. Пальцы с загрубевшей от рукояти меча кожей безжалостно смыкаются на шкирке Фроста. Волчонок возмущенно скулит, но добычу выплевывает.
— А ну отдай, — рычит северянин. Вес туго набитого золотом кошеля приятно оттягивает ладонь, но Харлон без малейших колебаний швыряет бархатный мешочек прямо в проезжающую мимо телегу с грязным бельем. — Нам только обвинений в воровстве не хватало, прежде чем мы успеем поставить шатер.
— Ты невыносимо скучен, Харлон, — фыркает Лианна. — В тебе нет ни капли духа авантюризма.
— Пусть так, кузина, но я предпочитаю вернуться домой с головой на плечах. И со всеми пальцами на руках.
Они въезжают в кипящее чрево турнирного лагеря, и Харлон чувствует, как от напряжения у него начинает ходить ходуном челюсть. В раскаленном воздухе смешались едкий дым десятков походных костров, аромат жарящейся оленины, дух влажной шерсти и резкая, бьющая в ноздри кислятина забродившего вина пополам с вонью немытых тел. По ушам непрерывно бьет дикая какофония: пронзительный звон стали, тяжелые, гулкие удары кувалд в походных кузнях, натужное завывание кожаных мехов, жадный свист раздуваемого пламени, визгливый смех лагерных девок, скабрезные песни и мерзкий скрежет — это оруженосцы наводят глянец на рыцарские кирасы. Сомнительное здесь собралось благородство. Скорее уж обычная ярмарка тщеславия, щедро присыпанная конским навозом.
Солнце безжалостно палит. Медно-рыжие волосы Харлона окончательно растрепались, влажными прядями липнут к шее, а по бронзовой от загара коже катятся крупные капли пота, исчезая в глубоком вырезе рубахи. Он то и дело ловит на себе взгляды. Липкие, оценивающие. Женщины смотрят на его дикую, неотесанную стать с откровенным, плотоядным голодом, а мужчины с настороженным прищуром, цепляясь взором за серебряного лютоволка на груди.

❅ ━━━ 🐺 ━━━ ❅

Два дня. Ровно два дня понадобилось Харлону, чтобы хваленое южное гостеприимство встало ему поперек горла.
Он стоит в узкой полосе тени за огромным, расшитым золотыми львами шатром, пытаясь укрыться от беспощадного солнца. Можно сказать, он забрел слишком далеко от собственного лагеря, ступив на чужую территорию. Валко тяжело приваливается спиной к шершавым доскам брошенной телеги. Воздух дрожит маревом над раскаленной землей, искажая очертания цветастых палаток. Густой, едкий дым костров мешается с кисловатым духом конского пота и сладким, тошнотворным ароматом розовой воды, которой южане щедро поливают себя в тщетных попытках скрыть вонь немытых тел.
Северянин делает глоток из кожаного бурдюка, брезгливо морщится от вкуса теплой, отдающей козлятиной воды и сплевывает в рыжую пыль. В этом проклятом месте даже ночью не бывает тихо, нет ни единого шанса остаться наедине с собственными мыслями. И нет ни малейшего намека на прохладный ветер, способный выстудить из головы клокочущее раздражение.
«Седьмое пекло, — мрачно думает он, машинально поглаживая большим пальцем тусклую поверхность серебряной броши. — Еще один такой день, и я начну бросаться на людей».
Внезапно из-за натянутых канатов шатра вылетает серая молния. Маленькая, юркая. Золотисто-янтарные глаза северянина, наученные опытом, мгновенно выхватывают движение. Фрост. Волчонок мчится так, словно за ним по пятам гонится вся псарня лорда Старка. В пасти мелкого паршивца зажато нечто нелепое — кружевное, алое, с торчащими во все стороны перьями.
Валко отрывается от телеги, намереваясь перехватить пушистого вора. Он делает шаг наперерез, но не успевает.
Удар обрушивается на него сбоку. Внезапный, ослепляющий, вышибающий из легких воздух. В грудь врезается нечто мягкое, стремительное, подкрепленное острым, болезненным тычком локтя куда-то под ребра. Харлон ворчливо рычит, уподобившись волку. Его сапоги вспахивают утоптанную солому. Он на голых инстинктах напрягает мощное тело, намертво вгоняя подбитые железом каблуки в сухую землю. В конце концов, ни одна каменная стена Севера еще не рухнула от того, что в нее на полном ходу врезалась ополоумевшая птица.
«Пташка», к слову, отлетает назад ровно с тем же ускорением, с каким неслась вперед. Раздается короткий, задушенный вскрик, и вот уже девушка приземляется на землю, поднимая в воздух облачко вездесущей рыжей пыли и сухой соломы.
Валко судорожно вдыхает, потирая ушибленное место. Под ребрами разливается тупая, пульсирующая боль. Опустив взгляд и с ленивой грацией щурясь от безжалостно бьющего в глаза солнца, он созерцает картину: у его сапог, прямо в эпицентре оседающего пыльного облака, барахтается девчонка.
Растрепанная копна роскошных золотых кудрей перепуталась так, словно в ней свила гнездо стая ворон. Домашнее платье из тончайшего алого шелка задралось неприлично высоко, открывая плотоядному взору северянина длинные, стройные ноги и сползшие в пылу погони, плохо закрепленные шелковые чулки. Глубокий вырез платья съехал набок. Взгляд Валко на мгновение задерживается на пышной, тяжело вздымающейся груди, покрытой блестящей испариной. Настоящая леди из львиного прайда, разом растерявшая весь свой хваленый южный лоск и надменное достоинство ради погони за... «что там спер Фрост?»
С приоткрытых девичьих губ срывается невнятное бормотание, переходящее в возмущенное шипение сквозь задушенный стон.
— Седьмое пекло! — выдыхает она.
Столь забористое проклятие из уст утонченной благородной дамы заставляет Харлона удивленно вскинуть брови.
— Какого лысого пса... — хрипло тянет он, скрещивая на мощной груди руки.
Тяжёлая дублёная кожа куртки скрипит, плотно облегая налитые мышцы. Девушка резко вскидывает голову. Ее изумрудно-зеленые глаза мечут искры, способные воспламенить даже насквозь промерзшее чардерево. Быть может, виной тому материализовавшийся прямо у правого сапога северянина Фрост? Волчонок жмется к ноге хозяина — пушистый бок источает живое тепло, а в зубастой пасти все еще торчит этот проклятый веер, нелепая конструкция из алого шелка и страусиных перьев.

— Вы! — ядовито выплевывает в его направлении «пташка», указывая на него дрожащим от ярости тонким пальцем, на котором так и хочется сомкнуть свои зубы. — Вы ответите за это! Ваша собака — или кто она там — ворвалась в мой шатёр, перевернула всё, напугала мою служанку, и украла мой веер! Вы знаете, сколько он стоит? Вы знаете, что я должна сегодня быть на турнире, а теперь я выгляжу как…
Валко выразительно приподнимает бровь, но не торопится подсказывать, потому что на ум идут исключительно непристойные сравнения. Однако, наглая, ленивая ухмылка сама собой кривит его губы.
— Я вообще-то стоял на месте, миледи. Это вы неслись вперед с такой скоростью, будто за вами гнался обезумевший варг или целая армия мертвецов из-за Стены. И, смею заметить, приземлилась на свою задницу, миледи, вы тоже сама. Без моей скромной помощи.
Крупная капля едкого пота скатывается по виску Валко задерживаясь на линии тяжелой, упрямой челюсти. Жара давит на плечи невидимым прессом. Влажная льняная ткань рубахи мерзко липнет к позвоночнику и лопаткам. Ему так жарко, будто он напялил на себя три отцовские шубы разом, а еще ему ужасно скучно в этом лагере. По логике вещей, эта истеричная девица должна была взбесить его окончательно, но почему-то гнев так и не вспыхнул. Скорее пробудив в Валко хищный азарт.
Старк с прищуром смотрит на взбешенную львицу, требующую вернуть украденное.
— Полагаю, вы никогда не пытались, что-то отнять у лютоволка, так? — тянет он.
Словно в подтверждение его слов, снизу раздается жалобный хруст тонких деревянных реек, ломающихся в стальных челюстях. Харлон скашивает на питомца недовольный взгляд. Фрост, решив, что пернатая дичь окончательно повержена, с ожесточением мотает мордой. В раскаленный воздух взмывает облачко выдранных алых перьев, плавно и печально оседая в притоптанную рыжую пыль.
Валко тяжело, с расстановкой выдыхает через нос. Этот вычурный южный веер наверняка стоил как хорошая верховая лошадь на ярмарке! Добром это столкновение точно не кончится.
Он медленно, с показательной небрежностью, сгибает колени, опускаясь на корточки. Жёсткая дублёная кожа штанов с тихим скрипом натягивается, плотно облегая мощные бедра. Его крупные, мозолистые пальцы бойца ложатся на загривок лютоволка.
Под ладонью ощущается жесткая, колючая шерсть и вибрирующее живое тепло звериного тела.
— А ну, плюнь, мелкий паршивец, — низко и с угрозой рокочет северянин.
Фрост глухо рычит, всем своим видом демонстрируя категоричное нежелание расставаться с честно добытым трофеем. Но Валко без особых церемоний, грубой силой разжимает серые челюсти и извлекает на свет то, что еще пять минут назад было невероятно дорогой безделушкой.
Старк неспешно выпрямляется во весь свой исполинский рост. Влажная, липкая от густой волчьей слюны, изжеванная в щепки деревяшка выглядит в его широкой ладони откровенно жалко.
— Вот ваша грандиозная ценность, миледи, — с нескрываемой иронией произносит он, протягивая вперед правую руку, в которой покоятся жалкие останки того, что раньше называлось веером. В нем чудом уцелело одно-единственное алое перо, и теперь оно сиротливо подрагивает на горячем ветру.

Последний день перед последним Гран-при сезона. Они с Робертом сидели в съёмном доме Prema, и до конца их совместной жизни в Италии оставался один день. Потом нужно было прощаться со всеми: с инженерами, с командой, с этой страной, которая за несколько лет успела стать чем-то почти родным. Роберт лежал на диване и бросал теннисный мячик в стену, ловя его обратно одной рукой. Оскар сидел на стуле, листал ленту телефона и жевал печенье прямо из тубуса. Результаты чемпионата уже можно было примерно представить даже без последней гонки. В этом году первое место должно было достаться Оскару, второе — Роберту. Они долго шли почти вплотную друг к другу, постоянно менялись местами, отыгрывали очки и злились из-за каждого потерянного балла. А ведь за пределами трассы они были друзьями. Роберт подвозил Оскара на машине. Они вместе ели, на гонках ночевали в одной комнате, постоянно торчали рядом и поддерживали друг друга. Роберт мог позвонить ему утром, если Оскар проспал, а мог по дороге домой заехать в магазин и привезти ему какую-нибудь вкусняшку.

И при этом стоило им надеть шлемы, как каждый из них начинал искренне желать, чтобы второй сошёл, потому что тогда появлялся шанс отыграть несколько очков. Дружба дружбой, а чемпионат никто не отменял. Когда Оскар начал вырываться вперёд, Роберт даже не особенно старался скрывать зависть. Она иногда мелькала у него в лице — коротко, почти незаметно. Но это не мешало ему после тренировок ворчать, что Оскар опять слишком долго собирается, садиться за руль и всё равно везти его домой. Не мешало звонить утром. Не мешало приносить ему печенье. Не мешало быть его другом.

В этот раз мячик не вернулся в руку Роберта. Ударившись о стену, он упал на пол и покатился куда-то под шкаф. В тубусе осталась последняя печенька.

— Тебя подписали? — спросил Роберт, положив руки за голову и уставившись в потолок.

— Ага.

Оскар перевернул тубус над ладонью. Последняя печенька наконец выпала.

— Будем вдвоём запасными, значит… — вздохнул Роберт.

— Год можно отдохнуть. Будешь?

— А… нет, спасибо.

— Ну, Ferrari лучше моей команды… — Оскар пожал плечами.

— В Ferrari меня точно не возьмут. Только если в их младшую команду. В последнее время новичков не любят из-за Мазепина и Шумахера.

Роберт закинул ногу на ногу и начал нервно покачивать ступнёй. Он прекрасно понимал: Оскар, закончивший сезон первым, имел гораздо больше шансов в Формулу-1, чем он.

— Мазепин же русский, да?

— Ага. Клоун. Блядский клоун. Из-за него у меня теперь со спонсорами некоторые проблемы.

Роберт повернул голову к Оскару.

— В Австралии тоже с этим не очень… — решил парировать Оскар.

— В Австралии хотя бы есть гонщики, знаешь ли. А у меня что? Петров? Сироткин с одним очком? Квят…

Оскар замер с печеньем в руке.

— У которого из достижений дочь Ферстаппена?

— Жестоко…

Оскар отложил телефон и начал медленно жевать последнюю печеньку. Роберт какое-то время молчал, а потом сказал совершенно серьёзно:

— Я знаю, что ты попадёшь в Формулу-1.

Оскар поднял взгляд.

— Откуда такая уверенность?

Он встал со стула и медленно подошёл к дивану.

— Потому что я твой друг, — ответил Роберт. — И я знаю, что ты добьёшься успеха.

— Говоришь так, будто сам не добьёшься.

Роберт чуть улыбнулся.

— Я буду пытаться. Изо всех сил.

Через год Оскар действительно оказался в McLaren. Роберт остался запасным. А потом вместо него в младшую команду Ferrari взяли Оливера — в тот же проклятый Haas. Война окончательно оборвала карьеру Роберта, и всё, что ещё недавно казалось временной остановкой перед следующим шагом, внезапно стало концом дороги. Наверное, поэтому спустя несколько лет, когда Оскар приехал поддержать Роберта уже в IndyCar, Роберт посмотрел на него и сказал:

— Всё-таки есть дружба между гонщиками. Если они выступают в разных чемпионатах.

— Ты бы перестал считать меня другом, если бы тебя взяли в Haas? — Оскар улыбнулся.

Лицо Роберта изменилось. Он повзрослел гораздо быстрее, чем Оскар.

— По крайней мере, до дома я бы тебя больше не подвозил. И Tim Tam тебе не заказывал.

— Жестоко…

Оскар посмотрел на тубус в своих руках. Тот самый тубус с теми самыми любимыми австралийскими печеньями. И вот поэтому сейчас, спустя столько лет, он всё ещё не был уверен, что именно следует называть дружбой.

— Но я и ты? — снова спросил Ландо.

Оскар моргнул и вернулся в студию. Ландо всё ещё жевал жвачку и смотрел на него с таким выражением лица, будто уже несколько секунд ждал ответа.

— Мы ладим, — сказал он наконец. — Этого пока достаточно.

— Какой ты жестокий, Оскар!

Только жестоким он был лишь по отношению к Кими... И теперь себя ещё сильнее накручивал, сидя на интервью и смотря на свой телефон рядом с недопитым стаканом воды.