— Забини, какого черта тебя здесь носит? — хриплый голос после сна прорезал пространство спальной комнаты. Сам Малфой лениво подтянул к себе вторую подушку, которая лежала рядом, пока Блейз бесцеремонно вытащил из под его головы первую. Он предпочел опустить на глаза маску для сна обратно и проигнорировать существование лучшего друга, — Передай Тинки, что за вторжение в Мэнор без моего разрешения можно получить носок.
Ухватывая одеяло и резко дергая на себя на прикроватную банкету, Блейз насмешливо парировал:
— Меня впустила твоя дорогая ле маман. Драко! Ты не можешь игнорировать собственную свадьбу.
— Отвали, я не выспался из-за вас, черти, — вторая подушка улетела в лицо Забини и попала точно в цель. Малфой закинул руки над головой и подтянулся вверх, цепляясь за изголовье. Вид был помятый. Сощурившись от резкого света, Драко потер переносицу большим и указательным, пытаясь заслонить остальными пальцами лицо. Его режим сна не позволял ощущать себя комфортно в девятом часу утра. В последние полгода он пропадал по заданию Лорда почти каждую ночь — многочисленная аппарация, перемещения по порт-ключам, неудачные попытки в анимага и мир, в котором Малфои по-прежнему не принадлежат самому себе — его любимый коктейль повседневной жизни под названием «Драко Малфой и очередной план Лорда»
— Твой любимый коктейль от Нотта, — отвлекая  Малфоя от своих мыслей, нагло прыгая на кровать рядом, Забини буквально всучил в руку Драко склянку с зельем, — И давай без этих вот гримас, Малфой.
— Ты давно в Нарциссу стал играть? — отмахнувшись от зелья, Драко презрительно поджал губы, поморщившись, — воняет бомжами Уизли, не меньше. Что это? — он недоверчиво повел бровью, пытаясь визуально оценить содержимое.
— Теодор переодевается в колдомедика и патентует все подряд. Это из первой партии его антипохмельных зелий, которые не только убирают последствие бурных ночей, но и дарят воодушевление на весь день, компенсируют отсутствие сна и.. что-то там еще, я уже забыл.

В комнату влетел увесистый громовещатель, заставляя Гринда недовольно ухнуть от непривычной тяжести письма.
Кислотно-красное письмо взлетело к потолку и трескнуло, буквально раздуваясь на глазах, превращаясь в огромную пасть с бумажными зубами.
«НЕ ОЖИДАЛ, МАЛФОЙ? ДУМАЛ Я НЕ ПОМОГУ ТЕБЕ В ТАКОЙ ДЕНЬ?»
— Блять,  — Драко возвел глаза к потолку, — почему вы такие идиоты, — отставив зелье, он потянулся за палочкой, намереваясь дропнуть громовещатель, но тот куснул Малфоя за запястье, продолжая:
— «ТЫ ПЛОХО СЕБЯ ВЕЛ ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ, ПОЭТОМУ Я.. НЕ СДАМ ТЕБЯ ТВОЕЙ БУДУЩЕЙ ЖЕНЕ, ДРАКО И ПРИШЛЮ ТЕБЕ ЗЕЛЬЕ, КОТОРОЕ ВОЙДЕТ В ЛЕГЕНДЫ ВСЕГО МАГИЧЕСКОГО МИРА. ПЕЙ. ПРОБУДИ В СЕБЕ ГЕРОЯ. НАСЛАДИСЬ ЭТИМ ДНЕМ.»
— Я тебе что, Поттер? — протянул Драко бумаге, придавливая его рукой к поверхности постели, — Придурок Нотт, почему сам не пришел, не знаешь?
— Будить тебя, Малфой? — Забини хохотнул, — в логово зверя соваться — себе дороже. К тому же, Теодор помогает твоей матушке с поставкой свежих цветов из Амстердама, Шафики у него в долгу. Ты хоть знаешь, что она любит белые каллы? Пей давай, у нас столько дел сегодня.
— Откуда столько бодрости, Блейз? — впрочем, он все же осушил склянку до дна, поморщившись от травянистого зелья с болотным послевкусием, — Каллы, пионы, да даже если и розы, какая разница?
Драко машинально вспомнил образ Астории, пытаясь отрисовать черты лица в своей голове. Не выходило. Гринграсс была статной блондинкой — таких называли породистыми. Забавная ассоциация, словно доберманы Малфоя, которые заводчики старательно искали по всему миру, пытаясь подогнать их родословную под стать будущему хозяину.
Кроме высокого роста и светлых волос ничего не вспоминалось. Она была.. классической? На ее фоне он практически помнил каждый изгиб тела Пэнси, мог рассказать за какое ухо Паркинсон заправляет прядь волос и какое у нее настроение в зависимости от интонации голоса.
— Ты мог бы хотя бы попытаться ее узнать, Малфой, — заметил Блейз, подхватив со стола Драко снитч, который Малфой поймал в свой первый матч в Хогвартсе.
— Зачем? — он искренне не понимал и даже не пытался это скрыть, — мои люди купят ей все, что она захочет, стоит ей только бросить взгляд на то или иное украшение в любом магазине. Ее лицо украсит все полосы местных газет. Она станет самой богатой женщиной Британии и взамен подарит мне сына. Зачем мне что-то узнавать о ней? — Малфой резко перехватил снитч, который повис в воздухе над ним, — У нас море дел по заданию Лорда, вот о ком я бы хотел что-то узнать на самом деле.
Хмыкнув, Драко запустил снитч в сторону Блейза и скрылся в дверях ванной комнаты.

Зелье действительно подействовало. Он помнил бессонную ночь и пошлое слово, которое казалось ему неуместным — мальчишник. В его планах было позвать Пэнси — взамен он получил пощечину от мисс Паркинсон и обещание больше никогда с ним не пересекаться. Было немного жаль.
Клубы дыма, аппарация в шумный Лас-Вегас, самые красивые девушки из выпуска Ильвермони, огромное бескрайнее поле и тысячи меток — только не черных, а искрящихся букв из фамилии "Малфой". Он трахал какую-то девушку на берегу океана и смотрел не на ее изгибы, а на то, какой красивый рассвет сегодня, смотрел до последнего, пока не заслезились глаза. Драко давно не ощущал себя столь живым и свободным. И, пожалуй, за эту свободу он был благодарен своим друзьям.

Последующие приготовления проходили без него. Блейз репетировал речь в качестве свидетеля, его то и дело оттаскивали подруги невесты; Нотт с Нарциссой размеренно давали интервью и комментарии к будущим статьям, которые должны выйти вечером; Гойл аппарировал из замка Гринграссов и пытался передать Малфою запонки, которые Грегори заранее заказал у Пэнси. Если бы Пэнси знала, кому она их делала — она бы отказалась принять заказ. Драко был уверен.

Церемония восхищала. Он не знал деталей и не особо в них погружался, но, если быть честным, это заворожило бы любого. Малфой оказался в назначенное время в назначенном месте — словно с картинки, улыбаясь непринужденной улыбкой. Мэнор собрал весь цвет и сливки Британии. Для их свадьбы был воссоздан огромный купол с зачарованным потолком в виде созвездий, лучший симфонический оркестр воспарил над гостями, платье невесты было одним из самых дорогих не только в Британии, но и за пределами. Зал утопал в цветах — гости утопали в слезах восторга и счастья от вида жениха и невесты.
Малфой впервые бросил взгляд на Асторию, когда подошел к алтарю.
Она стояла в лучах закатного солнца — это было единственное пожелание Малфоя, которое всенепременно и неминуемо исполнили. Верх платья облегал тонкий стан — у его жены была тонкая талия и длинные ноги, которым могли бы позавидовать все присутствующие гости. Он был уверен — они и завидовали. Так и должно было быть.
Рядом, пристально и недоверчиво смотря, но улыбаясь губами, стояла Дафна. Драко повел бровью, отмечая этот момент. Блейз лыбился во все тридцать два. Проговорив свою речь, выслушав речь Астории, их родителей, свидетелей, кого-то еще (Малфой перестал вслушиваться в эти слова), Драко ослабил галстук, когда официальная часть сошла на нет. Несколько снимков для газет — его рука сжалась вокруг талии жены, ощутимо накрывая область поясницы. Он чувствовал мятный запах ее губ даже на расстоянии — доли секунды, но все же.
После последней вспышки, Малфой стремительно вышел на балкон, значительно устав от шума. Он убрал улыбку на минуту, не больше — его нашли гости вечера. А дальше все закружилось — деловые партнеры, союзники по политическим играм, друзья, бывшие одноклассники, приглашенные гости из других стран и жеманные эскорт-леди, которые таяли сахаром, когда целовали его в щеку. Малфой говорил и улыбался, улыбался и говорил — и все повторялось по новой.
Этот день закончился так же быстро, как и начался. Он игнорировал новоиспеченную жену все несколько часов мероприятия, но находил ее ровно в тот момент, когда нужно было получить поздравление от Министра или бабушки Астории. Идеальный мужчина должен обладать идеальными манерами и очаровывать даже пожилых дам.

Танцуя с матерью, Малфой услышал шепот Нарциссы:
— Я помню свою свадьбу, Драко, — в ее глазах появились слезы, но она быстро моргнула, непринужденно улыбнувшись уголками губ, — ты так похож на молодого отца. Я горжусь тобой.
Драко замер, не зная, как отреагировать, но в следующую секунду сделал изящный поворот в танце, закружив Нарциссу, чтобы никто не заметил его ступора. Сдержанная в жизни, она фактически никогда не позволяла себе подобные сантименты в жизни и на публике.
— Не уверен, что свадьба — тот повод, который может вызвать гордость, мама.
— Мне тяжело покидать Мэнор и оставлять тебя. Я горжусь тем, что ты вырос.
— Вы можете не уезжать, я уже говорил об этом.
— Драко, малчик мой, после этой ночи поместье будет твоим. Закон крови нерушим. Это знали все наши предки и это ценим и оберегаем мы с твоим отцом. Вам пора, — Нарцисса кивнула в сторону больших часов. Полночь накрывала зал, сменяя окружающую обстановку на более нуарный ритм. Все гости продолжали веселиться, но знали о традиции свадеб Малфоев — в 12 часов молодожены должны были отправиться в их общую спальную комнату и провести ночь наедине друг с другом.
Малфой кивнул, отмахиваясь от хитрых глаз друзей, которые пытались гримасничать.
Он нашел Асторию на балконе. Та разговаривала с сестрой и еще одной незнакомой ему девушкой. Она едва бросила взгляд на Малфоя.
— Нам пора, — он прервал чужой диалог, нахмурившись, перехватывая ее за ладонь и уводя за собой, чувствуя сопротивление, — что не так?
— Я не закончила, — она упрямо посмотрела на Драко, высвобождая руку.
Он подумал, что она не так проста и покорна, как кажется внешне. Доля секунды. Малфой позволил ей договорить, фыркнув про себя. Что за строптивость?
Астория вышла через три минуты — плавно вкладывая в его ладонь свою руку. Это она или он ведет ее вверх по лестнице?
— Ты знаешь о том, что нас ждет? — Малфой пропустил девушку в комнату, закрывая дверь следом, убирая галстук с шеи, не особо смотря на жену.

[td]

Ленора-Хилз, Калифорния
осень, 1985

Солнечная Калифорния. Новая школа, новый этап в жизни. Здесь ни кто их не знал и видел впервые. Здесь у них был шанс начать все сначала. Без монстров, без бесконечного насилия над собой, без нужны выживать. Казалось, именно здесь у них была возможность наконец-то побыть теми кем они изначально и должны были быть, обычными подростками. Со своими мелкими проблемами, типа не выученной домашки или плохо написанной контрольной. Для всех здесь они были просто обычными братом и сестрой переехавшие из глубинки. Да, у них могут быть свои трудности с адаптацией. Но все это мелочи по сравнению с тем, что они пережили в Хоукинсе.

В коридорах школы царил хаос. Ученики спешили, толкались, громко обсуждали что-то. Это и была жизнь. Для Уилла в целом все это было привычно. Однако, в отличие от него, у Джейн подобного опыта не было. И даже несмотря на то, что она усиленно догоняла школьную программу, что бы без проблем поступить в старшую школу, с адаптацией ей явно было посложнее. Впрочем, Уильям поддерживал ее как мог. Старался объяснять что хорошо, а что не очень. Но это все равно не спасло их от звания чудаков. Уилл умел терпеть насмешки, плюс ко всему он был мальчиком, а их обычно учили справляться со своими трудностями самостоятельно, так что даже в Хоукинсе, когда только ленивый не обзывал его зомби боем, он просто молча это терпел, переживая где то в душе ощущение несовершенства, сублимируя негатив через творчество. Со временем он стал относиться к этому с иронией, да и Джонатан как то сумел убедить его, что на самом деле быть чудаком это даже хорошо, потому что нормисы скучные.

Друзей у них с Джейн особо не случилось. В ДнД Уилл больше не играл. Да он ужасно скучал по друзьям оставшимся в Хоукинсе. Он сохранил все те чувства, что связывали их компанию. Их безусловная поддержка, товарищество и командная игра.

Ужасы и кошмары прошлого, постепенно стирались. Сны становились крепче и светлее. Уильям больше не чувствовал того пристального взгляда, что заставлял его затылок покрываться мурашками. Он мог дышать спокойно. И Джейн кажется тоже, у нее больше не было нужды использовать силу, да она и не могла. Может это и к лучшему? Ни какое правительство больше не станет ее искать и заставлять работать на них. Делать, то что никакой подросток не должен. Убивать. Уилл иногда смотрел на Джейн и думал, какого это. Но никогда не спрашивал. Он просто знал, что раз она не сломалась, в ней все еще жил сильный дух. И несмотря на все то что она сделала, она все равно должна вырасти хорошим человеком. К тому же Джойс очень старалась, что бы воспитать Джей как обычную девочку. Естественно ни кто не стирал их прежний опыт. Но кажется здесь, в солнечной Калифорнии у них наконец-то появилась настоящая свобода. Впервые за эти последние пару лет ужаса и боли.

— Как же быть, как же быть... — кончиком остро заточенного пера, Невилл постукивал по полированной поверхности стола красного дерева, а перышком касался губ. Он смотрел не отрываясь на портрет Северуса Снейпа, словно надеялся, что зельевар поможет ему разрешить дилемму. Бывший директор, лишь скрестив руки на груди иногда поворачивался в его сторону и смотрел недовольным взглядом. Наверное в этом что-то было, учитывая их обоюдное недолюбливание друг друга во время учебы гриффиндорца.
Безусловно в вопросе выбора преподавателя ЗОТС зельевар ему точно не помощник. Даже не одобрит, учитывая, как относились мародеры к Снейпу в юности, да и честно говоря Лонгботтом спрашивать портрет не собирался, еще не выжил из ума и своих мыслительных способностей хватит, чтобы наконец сделать верный шаг. Пергамент, что лежал перед Невиллом был девственно пуст, он еще не начал писать письмо. По сути это было третье по счету послание, которое должно было вот-вот улететь с верной совой в сторону дома профессора Люпина. Римуса Люпина.
Но нынешний недавно назначенный директор — медлил. Он просто не знал с чего начать. Это было...сложно. Не то что он не умел писать письма, вовсе нет, просто в его голове роились мысли, от которых наверное стоило отодвинуть и пергамент и саму мысль о возвращении Люпина в Хогвартс в сторону, но какой же он гриффиндорец, если не попробует еще раз. Причин почему Люпин ему отказывал могло быть бесчисленное множество, от недоверия до самобичевания по поводу своей пушистой проблемы, но Лонгботтома это честно говоря не волновало, ему нужно было, как ни прискорбно это говорить — занять ставку. И занять лучшим специалистом.
Но дело не спорилось. Просидев над пергаментов, в котором в лучшем случае появилось "Уважаемый мистер Люпин", он отложил перо в сторону и поднял из кресла. Что лучше всего способствует размышлениям? Правильно! Огневиски и огонь в камине. И желательно не у себя в кабинете, где переглядываются и шепчутся портреты, словно наблюдая и еще и сплетничают друг другу наверняка. Забрав с вешалки мантию, директор застегнул ее на серебристую застежку с глазами змейки как не по гриффиндорски, Нев и покинул кабинет, запечатывая его новым заклинанием.
Ночь выдалась на удивление тихой и ясной. Небо рассыпалось меридианом сверкающих звезд, выйдя из ворот Школы, Лонгботтом решил не аппарировать в Три метлы, а просто дойти туда пешком. Давно он не позволял себе роскоши гулять просто так, всегда находились какие-то дела и заботы, а вот сейчас как раз представился довольно неплохой повод подышать свежим воздухом. Поглубже надвигая капюшон подбитой мехом зимней мантии, декан Гриффиондора прибавил шагу, мороз выдался в этом году крепким, ощутимо пощипывая щеки и улыбаться, смотря на то, сколько за эти дни навалило снега.
Хогсмид сиял рождественскими огнями. Они переливались, добавляя снегу мягкого света, прыгая по нему разноцветными зайчиками, стояли убранные в невероятной красоты игрушки — стройные ели. На улице народу почти не было — время довольно позднее, но если представить, что сейчас лишь вечер, то можно услышать разговоры, толкотню, смех, даже перебрасывание снежками. В это волшебное время все готовились к празднику, покупали подарки, чтобы порадовать родных и близких, разговоров было только про Святочный бал, отчего у Невилла алели кончики ушей, потому что ненароком услышал беседу двух хафлпаффок, о том, как прореагирует директор, если она из них пригласит его на танец.
И смешно и грустно. Дойдя до паба, и постараясь не поскользнуться на неубранных ступеньках, молодой мужчина толкнул тяжелую дверь с бронзовым кольцом и оказался чуть ли не сметенным потоком теплого воздуха и жаром свечей. Посетителей в этот час было немного, обычно днем здесь не протолкнуться, поэтому даже не боясь быть узнанным, он снял капюшое и прошествовал к дальнему столику у окна, заказывая у подоспевшей мадам Розметы  — огневиски и стакан.
— И соленого сыра, пожалуйста.
Так будет легче думаться. По крайне мере Невилл на это очень надеялся.

kaitlyn solara ищет

zayne

[love and deepspace]

[original or cha eunwoo]

если вы знаете игру (а раз пришли и заинтересовались этой заявкой, то знаете), то поймете, что заявка в гаремник, обещаю любить каждого своего мальчика одинаково, но в отдельных эпизодах давай, снежная королева, пакуй чемоданы, заканчивай все свои операции и приходи. по требованиям все стандартно: любить персонажа и меня, любить хэдить потому что если бы мы знали, что такое лор lads, но мы не знаем, что это такое и в сюжет, не исчезать беззвучно я ж тебя найду, грамотность, идейность, вдохновенность, умение и желание в НЦ никого не принуждаю, можем флаффить до потери пульса и оставлять все за закрытыми дверьми, но это будет плюсиком, посты от 4-5к и до простыней, актив раз в 2-4 недели (или как пойдет по вдохновению), в свою очередь обещаю выковыривать морковку из твоей еды и героически ее съедать, а еще ездить в арктику в отпуск. САМОЕ ГЛАВНОЕ: мы ждем адекватного игрока, которому незнакомо выражение "ролевая ревность", который будет с интересом играть с нами без претензий, даже если я напишу заявки и на других ЛИ. Р.Ѕ. Калеб сказал, что очень тебя ждет. У него есть что перетереть по-пацански, ведь знакомство в прошлом, а также параллели в настоящем позволяют сыграть широкий диапазон сюжетов: от несерьезного детского соперничества (я подкидывала в его еду кинзу, а сваливала на тебя, вам стоит обсудить!) до взрослой вражды fre надо только пилить меня на части, договоритесь как-то!), и моменты, лишенные негатива. Калеб и Зейн полярны в большинстве случаев, но, возможно, между ними намного больше общего, чем они оба подозревают иногда мне кажется, что незыблемость твоё второе имя, ты похож на скалу, которую не сможет сдвинуть ветер, вода и время, никогда, ни за что, ты стоишь на своём месте, а все остальные пусть обходят, если им так понадобилось пересечься с тобой по пути, упакованный в строгие костюмы, отглаженные до стрелочек, идеальный сохраняющий спокойствие, до оскомины, до зуда под кожей. не передать сколько раз я чувствовала это желание забраться пальцами под твой ледяной доспех и выяснить, наконец, насколько нежное у тебя нутро, ведь оно именно такое, ты похож на свой эвол - лед, - но только снаружи, сосредоточенный, правильный, наводящий ужас на практикантов доктор зейн. экстерном закончивший школу, а затем и университет, самый молодой хирург и глава отделения больницы аксо, знаменитый своими научными работами, путешествующий в арктику, чтобы помочь знаменитому профессору и штопающий сам себе раны. а что внутри? плывущий взгляд, от одной съеденной конфеты с ликером, и жаркое дыхание на коже. сломанные ограничители, летящий к черту самоконтроль, как часто ты позволяешь себе вырываться за границы созданного фасада? надеюсь, что это происходит только, когда я рядом, надеюсь, только мне предназначается твой сбивчивый шепот ночами, твои утешительные и крепкие объятия, твои мудрые и такие спокойные советы, благодаря которым я смогла встать на ноги после того, как потеряла близких. ты дорог мне, но редко позволяешь понять взаимно ли это чувство? проходишь мимо в коридорах аксо, будто мы едва знакомы, а потом относишь в своей кабинет, когда мои "батарейки" внезапно садятся, не принимаешь мои игривые шутки и корчишь недовольную мину, но точно предугадываешь мою поездку в арктику, отправляешься со мной или доверяешь мне свою жизнь, когда во время операции появляются странники... мы прокляты с тобой богами, небесами или судьбой, мы прокляты быть все время рядом, но оставаться на расстоянии вытянутой руки. потому что, если ближе, то наказание не заставит себя ждать, но я готова бороться с богами ради тебя, а ты?

пример поста

ты обещал быть всегда рядом. обманщик… ты обещал заботиться, быть только моим и для меня. обещал, что никто не заберет тебя у меня…
но никто не может бороться со смертью. бум! одно мгновение, короткая вспышка света, обжигающего глаза, и в жизни образовалась дыра. дыра вместо дома, в котором она провела своё — счастливое, — детство, дыра вместо сердца, из которого вырвали двух самых близких людей, дыра на месте имен в личном деле… она могла бы написать книгу о том, как за секунду потерять все, что для тебя важно. как ухнуть на самое дно и… попытаться выжить. говорят, что у любой депрессии
есть пять стадий принятия…
первая — отрицание.
больница аксо, вцепившийся в плечи зейн и игла под кожу — только сильные успокоительные удерживают от того, чтобы вскочить с кровати и мчаться… мчаться куда-то, где обязательно должны быть калеб и бабушка. а они обязательно есть… калеб ведь такой сильный, он никак не мог умереть от простого взрыва. он должен был спастись и защитить бабушку… его эвол, гравитация, разве… разве его никак нельзя было использовать, чтобы уменьшить силу взрыва? разве… разве… она строит одно невероятное предположение за другим, придумывает все новые и новые способы пережить катастрофу, рассказывает о них всем медсестрам и бесконечно третирует зейна, чтобы он сказал ей правду. пусть она будет ужасна: калеб остался без ноги или… бабушка никогда не сможет встать с кровати. или они больше не хотят ее видеть, потому что взрыв — ее вина… да что угодно, только бы они были живы.
она не верит. не хочет верить. отказывается. бьется в истериках, когда ей повторяют снова и снова — они мертвы. не вернутся. не ложь. зейн жесток в своем желании донести правду. в своем нежелании потворствовать ее навязчивому бреду. она царапает руки, она срывает горло… она глотает слезы, ожидая каждый день, что калеб придет и заберет ее домой…
но дома больше нет.
и калеба, обещавшего всегда быть рядом, тоже…
вторая — гнев.
она швыряет в лицо зейна принесенный обед и вопит — “тебе не понять, твои родные живы”, не чувствуя при этом ни единого укола совести внутри. что-то внутри ломается. она отказывает в посещениях, когда коллеги передают через медсестру свое желание приехать к больной. она не берет трубку, когда звонит тара. не отвечает на сообщения, которые оставляет ксавье…
весь мир ненавистен. мир, в котором больше нет света, нет тех, кто был ее теплом и солнцем. ей холодно. ей пусто. она закрывает глаза, но видит лишь яркую улыбку, которой так не хватает. кейт засыпает, но проваливается в тяжелую пучину памяти: так нежные и заботливые руки, там насмешливое “малышка”, там было счастье, которого никогда больше не будет.
третью стадию она перескакивает. торг? с кем торговаться? с самим мирозданием? с временем? со смертью? она не может отмотать назад и не позволить трагедии случиться. не может обменять свою жизнь на жизни близких. ей не оставили выбора.  у нее нет ставки, которую можно предложить за возвращение любимых. она так бесполезна…
четвертая — депрессия.
наверное, в те недели, когда она замолчала, зейн хотел, чтобы кейт снова начала бесноваться. потому что чувствовать в ней силу было лучше, чем смотреть на живого мертвеца, глядящего пустым взглядом в потолок. она больше не спорит. не бросается на медсестер, не планирует побег, да так успешно, что ее приходится ловить на парковке в медицинском халате… кейт молчит. кейт едва дышит и отказывается есть до того, что зейну приходится назначить ей питательные препараты. он — врач, а для него здоровое тело пациента первый приоритет, ведь… ведь больше он ничего не может сделать. он не умеет врачевать сердца, не умеет стирать память. с ней пытаются работать психологи, но кейт никого не слушает.
она бы хотела уснуть. и не просыпаться. провалиться в мир глубокого сна, будто нырнуть в тоннель глубокого космоса, и никогда не возвращаться: потому что там, во сне, рядом с ней снова те, кого она любит. почему она так редко говорила об этом бабушке? почему никогда не говорила об этом калебу? почему смеялась в ответ на его заботу? почему так редко приезжала к нему?
это множество почему… каждое из них острой иглой вонзается в сердце — больно. пытка. просыпаться и видеть солнце, людей, слышать их слова утешения, ловить недовольные взгляды медсестер, бурчащих, что она слишком заигралась в жертву для выжившей. почему она не умерла вместе с ними? почему выжила…? она не хочет… не хочет жить. для кого? для чего? она не может даже плакать — слезы иссякли, на них нет сил. слезы ничего не изменят и не исправят. она застряла в этих бесконечных днях, в которых вокруг лишь пустота, не способная заполниться. черная дыра… внутри нее огромная черная дыра, затягивающая внутрь… уснуть бы и не просыпаться… она не вставала уже неделю? не выходила наружу. не питалась нормально. зейн говорит, что она похудела на пять  килограмм, что при ее изначально небольшом весе довольно критично. зейн вообще неожиданно много говорит в эти недели. его слова с каждым разом превращаются в бесполезный гул в голове. вот бы все забыли про нее.
пятая — принятие.
ее принятие странное, ненормальное, но единственное, которое она может себе позволить — утонуть в работе. ее больничный не бесконечный, а зейн решает, что держать ее в больнице куда хуже, чем позволить прыгать с одной миссии на другую. он все такой же надоедливый — со своими назначенными приемами и постоянными проверками, но… он правда о ней заботится. кейт бурчит, но послушно вновь и вновь приходит в аксо, чтобы позволить ему провести необходимые тесты. результаты которых ему не нравятся. ему вообще хоть что-то нравится? зейн хмурится на ее темные круги под глазами.
хмурится на показатели в ее медкарте. у него скоро морщинка между бровей зафиксируется из-за нее. но кейт просто не может остановиться — она снова и снова идет на задание, потому что… потому что в противном случае снова начнет думать. потому что в противном случае она будет сидеть одна дома, не имея возможности написать смс калебу. позвонить. услышать его голос и смех. она останется наедине с собой и сойдет с ума. ей нужно это движение. эти задания.
даже, если они в конце концов ее убьют.
а потом, когда она почти ломается, едва не упав в обморок на работе, когда проваливается в сон в коридоре аксо… зейн вдруг отдает ей сейф — прощальный подарок бабушки? и мир переворачивается с ног на голову. “я не считаю, что взрыв твоего дома был случайностью” — говорит зейн. мысли ворочаются в голове слишком тяжело — сонные, ленивые, не привыкшие… ну и что? — хочется ей спросить. не случайность, а что…? мозги отказываются работать. если не случайность, то… кто-то убил бабушку? и калеба? и хотели убить ее, но не получилось? кто-то… но зачем? что такого и кому могли сделать пожилая женщина, мальчик-отличник-летчик и начинающая охотница? у них за плечами не было страшных тайн, за которые можно было расплатиться, не было ошибок прошлого…
не было же?
или она не знает чего-то?
нет. у них в семье не было секретов. калеб ведь так ненавидел, когда она что-то скрывала. всегда повторял: “у меня нет от тебя тайн. а у тебя?”. и она тоже ничего не скрывала. но ее отпечаток подходит к сейфу, и тайны начинают вскрываться. эфирное ядро, арктика, онихайнус и сайлус, все новые и новые протоядра, загадки моря и пришельцы из космоса. ever… снова и снова ever.
ей нужны ответы и кейт ищет их, забывая о собственной безопасности. бросаясь в одну авантюру за другой.
но сегодня ты явно переплюнула саму себя, кейти, — мысль проносится в голове, когда она ерзает на жестком металлическом кресле в мрачной комнате в сердце базы космического флота. вокруг — темный металл, холод и… она бросает взгляд на стекло на стене, за которым виден нечеткий силуэт.
как же ей страшно ошибиться. и не верится. она или сошла с ума, или за этим стеклом правда стоит калеб. живой. настоящий. когда он сошел с крейсера, когда его эвол — знакомый до мурашек по спине, — придавил ее к месту, не позволив сбежать, когда она услышала его голос… кажется, что внутри нее что-то треснуло. каменная корка, которой она укрыла собственное сердце, чтобы не чувствовать боль? чтобы не думать о своей потере, а продолжать делать работу снова и снова. и сквозь этот разлом в груди начала просачиваться надежда. но…
он совсем на себя не похож — грубый, холодный и будто не знающий ее. это ее калеб? или чья-то глупая шутка? подделка? полковник флота! даже звучит нелепо! калеб был пилотом. да, талантливым, да, с большим будущим, но… такой головокружительный взлет по карьерной лестнице может только присниться. как если бы она,  только пришедшая в ассоциацию, заняла место капитана дженны. нелепость.
но она так хочет верить.
— почему я здесь? — она говорит, глядя в стекло, как если бы могла и правда разглядеть за ним его лицо, — почему от меня не избавились, как от того парня? у меня есть что-то, что вам нужно? — рафаэль говорил, если хочешь выжить, то стань ценной приманкой. или найди, что предложить. если это калеб, то он знает чем она ценна? а если нет…?
если нет, то мне конец.

В животе клокочет кипящее варево чаяний и странноватых, маниакальных надежд. Как кусок человеческой плоти, провалившийся в пищеварительный тракт вместе с криком и солоноватым вкусом смерти. Душевное пополам с физическим. Грязь рядом с грехом. Лале облизывает пересохшие губы. Под сапогами хрустят сухие ветки, царапая мутноватую, стертую тряпкой память. Хрусь-хрусь-хрусь.

Они кричали, они булькали, они издавали горько-сладкий хрусь. Кто они? Лале понятия не имела. Все что осталось от ее прошлой личности — лютая жажда убивать и извращаться. Эльфийке казалось, что за этим мерно пульсирующим куском отвратительных мыслей больше ничего и нет, пустота. И ее это откровенно бесило, в конце концов она должна быть частью чего-то большего и лучшего, чем то дырявое ведерко, которым являлась ее память.

Шум воды тащит за собой холодный ветер, все-равно что труп притащенный маньяком на любимую полянку. Лале улыбнулась от такой аналогии и наклонилась вниз, к воде, смывая засохшие частички крови у глубокого выреза декольте. Мокрыми ладонями она увлажнила лицо. Еле заметные капли то и дело окрашивались в бледно-розовый, падая в высокую траву и песок, унося с собой неприглядную сторону, нужную для прятанья под спальный мешок.

Маньячка начала раздеваться. Первыми полетели на берег крепкие металлические наручи, следом исцарапанная часть кожаной брони. Лале, не смотря на свою паладинскую сторону, терпеть не могла сковывающие доспехи, а потому всегда таскала на себе разномастный набор из боевых трофеев, найденных по дороге беспощадных убийств. Наплечник от одного, один железный наруч от другого, сапоги от третьего, часть нагрудника от четвертого. А вот рубашка была ее — шелковая, темно-бордовая, на ней не слишком видна кровь. Эльфийка начала расстегивать пуговицы, оголяя крупную грудь, с которой вообще-то надо было еще уметь обращаться в бою. Эдакая увеличенная сложность. Лале вообще любила сложности.

Рубашка тем не менее не распахнулась настежь как вскрытые умелыми руками ребра, банально мешала стрела. Теперь предстояло ее выдернуть из себя, да так, чтобы тот час не помереть. Задача не из легких, однако же изуверка почему-то знала и тот факт, что на ней все зарастает как на собаке. За свою долгую жизнь какие только ранения в нее не прилетали, страшно представить. Лале подумалось, что возможно, последнее ранение было прямо в голову, это могло бы объяснить почему она ничерта не помнит, только чувствует хорошо.

По позвоночнику пробежала дрожь. Лале схватилась за древко. Зубы снова зачесались. Кровавая пелена затрепыхалась перед глазами как живая. Пульсация боли дарила невыразимую силу, но вместе с тем и дурманила разум. Маньячка выдохнула сквозь зубы, но стрелу не выдернула. Усиленные болью инстинкты завопили и эльфийка почувствовала кожей давящее присутствие. Бросив взгляд через плечо она увидела его. Его алые глаза влажно блестели. Ее блестели не меньше.

— И долго ты собирался на меня глазеть? — У Лале голос темный, как из-под полы, из-за темного угла, из-под спасительной кровати и страшного темного шкафа. Она держится за стрелу и тяжело дышит. Грудь вздымается, поблескивая еще не просохшими розовыми каплями воды. Шелковая ткань вот-вот норовит оголить ее полностью, но Лале это ничуть не смущает. Наоборот. Провоцирует. И провоцирует кудрявый гляделкин напротив.

— Пальцы? — Почти в трансе, медленно произносит Лале сжимая пухлые губы в тонкую линию. Ее завороженный взгляд, липнущий сладким-гадким горячим вниманием спадает с острой скулы эльфа, медленно скользя по блестящей в редком свету бледной коже вниз, к шее, по груди, скрытой под расшитым камзолом и зависает, наконец, на пальцах. Длинные, тонкие, цепкие, пальцы пианиста, вора, аристократа, героя-любовника и маменькиного сынка. Чего конкретно было больше в Астарионе — сказать сложно, да и это мало волновало Лале. Одно она поняла еще при первой дерзкой встрече, когда красавчик пытался шантажировать ее или убить или все вместе. Они похожи. Два типа с говнецом.

А эти восхитительные пальчики ей хотелось переломать один за одним. Было бы вкусное зрелище.

— Вот как... аккуратным значит. Аккуратным, умелым, размеренным и обходительным, да? Я могу тебе довериться? — С каждым произнесенным словом эльфийка наклоняется к Астариону все ближе, хотя он и так уже сократил меж ними расстояние до опасного значения. Ее голос сбивается до шепота. И шепот этот горячий, брызгающий дрожью темных обещаний. Рука, все еще держащая стрелу слегка дергается и мягкий томный голос Лале рассыпается как рассыпчатый бисквит, как шелковый песок у лазурного берега. Она облизывается, готовая вонзиться кусачим поцелуем в эти бледно-розовые ехидные губы очаровательного лжеца и растерзать их, проглатывая и оставляя у себя глубоко внутри. От него разит опасностью, от нее — тоже. Густо, сахарно, чудовищно.

— Ты само очарование. — Она улыбается, уже представляя как будет ломать его красоту на составляющие, как будет стонать над ним, разбитым ею. О, да-а.  Только соглашаться на предложенную помощь Лале не собиралась. Вместо этого напрягаясь, изуверка вырывает стрелу из своего плеча. Капли крови брызгают на камзол Астариона, кусочки плоти застревают на наконечнике. Лале падает на колени, захлебываясь в тантрическом экстазе и проглатывая медленные, сладкие стоны. Она дрожит и ей хочется кричать о своем удовольствии, развратить весь мир и утопить его в страданиях, захлестнуть в этой кровавой волне всех до кого она сможет дотянуться. И понимая это, понимая, что сейчас она просто зарубит беловолосого и ей потом придется долго объяснять почему он ушел от них, Лале с трудом поднимается и делает шаг назад. И еще один. Рубашка пропитывается кровью и липнет к телу. Эльфийка падает в прохладные воды, превращая их в розовое море. Холод отрезвляет. Она бросает хищный взгляд на эльфа. Зачем ты сюда приперся...

— Ну, полезешь следом или так и будешь стоять столбом, очаровашка? — Лале снимает рубашку и кидает ее на берег. — А то я так неосторожно забрызгала тебя кровью... Но я могу загладить вину и помочь тебе отмыться.

Обращение нельзя предугадать. И крайне сложно контролировать. А уж если человек поддался на уговоры внутреннего монстра и обратился — неизвестно, в какой момент он сможет пойти дальше. Иногда это происходит очень быстро — так было у него. Ли Ын Хек раскусил лживость своей мечты, едва только очутился в ней. Их старый дом, живые родители, счастливая сестра и любимая девушка рядом. Настолько идеально, что ему бы очень хотелось во все это поверить. Так хотелось просто обнять всех и никогда никуда не отпускать. Но разве мог он столь эгоистично поступить, прекрасно зная, что его девочки — настоящие — сейчас в опасности? Разумеется, не мог. Все, что было ему дорого и реально, сейчас было там, в непрекращающемся кошмаре эпидемии монстеризации. И он просто обязан был вернуться.

Чего предвидеть он не мог — что по возвращении он перестанет быть тем, кем был раньше. И что приоритеты в его системе мира поменяют свой вектор. Чувства и привязанности потеряют свою ценность, оставив лишь рациональные стремления и холодный расчет. Не мог знать, но именно таким и был его путь. Теперь его интересовало лишь выживание, собственное и других таких же, как он. Если при этом можно было спасти кого-то еще — хорошо, если нет — тоже приемлемо. Моральные терзания и эмоциональные качели остались в прошлом, в его другой жизни, более ему не доступной.

Однако не все проскакивают этап монстеризации столь же быстро. Некоторые застревают, не находя возможность отпустить потаенное и двигаться дальше. Они продолжают скитаться в облике монстра, отдаваясь своим желаниям полностью. Но даже у них остаются какие-то инстинкты и стремления, продиктованные этой странной эволюцией. Например, защита себе подобных, кто по какой-то причине не может позаботиться о себе самостоятельно. В том числе при переходе на следующий этап обращения, когда наиболее уязвимы перед любой опасностью. Такой симбиоз помогает обращенным безопасно пережить перерождение и начать новую жизнь — уже в качестве неолюдей.

Перерождение. Именно оно и стало причиной того, что они заняли этот складской комплекс. Кучка разных монстров и пара неочеловек оказались временно привязаны к определенной территории. Никто из них не ищет проблем, но каждый готов защищать новое начало, если что-то пойдет не так, как должно. Если появится опасность. И главная опасность — это люди. Напуганные или озлобленные, они — источник агрессии и разрушений. Если они придут, возникнут сложности. И конечно, так и происходит.

Он замечает их слишком поздно, когда они уже заходят в одно из зданий. Уже темнеет и люди стараются быть как можно неприметнее. Непрошенные визитеры, на свою голову забредшие этим вечером на старый и на первый взгляд заброшенный склад. Трое парней и две девушки, двое — военные, если судить по форме. Они очень напуганы, измотаны, некоторые ранены. Все готовы защищаться и есть от чего. Вокруг них — целая толпа монстров всех мастей. Одни выжидают, высматривают слабости противника, другие уже в одном шаге от нападения.

— Не трогайте их, — обращается он к монстрам по сложившейся из-за обращения связи. — Эти люди заблудились. Есть шанс, что они не опасны, если им не угрожать. Нам не нужна эта битва, — и наблюдает, как агрессивно настроенные существа по всему складу успокаиваются, все еще готовые к атаке, кто-то сдвигается в сторону от незваных гостей, давая немного больше пространства в этом помещении. Ли Ын Хек переводит свой взгляд на людей. Они пока его не заметили — в той части здания, где он сейчас, темнее, чем там, куда успели пройти визитеры. Медлить нельзя. Если хоть один сорвется и нападет — никто из них уже не вернется домой.

— Не проявляйте агрессию, — произносит достаточно громко, чтобы все точно услышали, параллельно подходя ближе к ним, на более освещенный участок. — Они лишь защищают территорию. Ту, на которую вы вторглись. Не проявляйте враждебности и утром мы все разойдемся. Отпустить вас сейчас равносильно вашему убийству. Снаружи слишком много монстров, я не смогу остановить их всех. И кто-то из вас или все... Вы умрете. Однако, — он снова смотрит на них, проходя мимо каждого, но держась на расстоянии. — Держать вас силой никто не будет. Хотите уйти — ворота на западе открыты, через них проще всего покинуть комплекс. Может, вам и повезет, хотя я бы на это не рассчитывал.

От них буквально сквозит страхом и недоверием — во взгляде, в дерганных движениях, в направленном на него оружии. Неудивительно. Здание кишит монстрами и он, Ын Хек, — всего лишь один из них для этих перепуганных и измотанных людей. Некоторым нужна медицинская помощь, другие просто сжимаются от страха. Его взгляд скользит по последней девушке и... Замирает на ней. От неожиданности он останавливается. Смотрит пристально, слегка наклонив голову. Ли Ын Хек ее знает. И даже больше — она была важна для него раньше. В его человеческой жизни. И, если судить по ее рваному вздоху — она его тоже узнала. Хван Ха Ныль. Он помнит ее. Когда-то он ее любил. Когда понимал, что это такое — "любить". Когда это имело значение.

Сейчас же он смотрит на девушку перед собой и не может понять, как на нее реагировать. Их ничего не связывает с тех пор, как Ли изменился. Люди отказываются принимать подобных ему, просто потому, что они — другие. Это он успел усвоить за время своей новой жизни. И лучшее, что светит неочеловеку от таких, как она — непонимание и отвержение, а в худшем случае — попытка убийства. С этим он тоже сталкивался, и не раз. Тем не менее, девушка перед ним пока не проявила никакой реакции, ни положительной, ни отрицательной. Парень отмечает для себя, что она выглядит довольно неплохо, учитывая обстоятельства. Если она и ранена, то это не слишком влияет на ее способность крепко стоять на ногах. Правда, сейчас она, по всей видимости, находится в ступоре из-за их столь внезапной встречи.

— С какой стати мы должны тебе доверять? — неуверенный и не особо дружелюбный голос отвлекает его внимание от девушки. Ын Хек поворачивается к тому, кто говорит. — Кто ты? Очередной монстр, возомнивший себя переговорщиком?

— Я не монстр, — отвечает спокойно, глядя прямо в глаза. — Но я могу с ними общаться. Я не призываю меня слушать. Вы вольны сами решать - переждать или рискнуть. Снаружи опасно. Хотите биться с теми, кто внутри — подумайте еще раз. Вы мало что успеете, а ваши жизни оборвать — дело пары ударов. Вам нужен такой исход? Сомневаюсь. Вы выживаете уже довольно долго. Так подумайте головой,  — с этими словами он отворачивается от незваных гостей и отходит в сторону. Усаживается на уцелевший кусок какого-то стеллажа и просто наблюдает за ними. Мешать он не станет, но и нянчиться с людьми в его планы не входит. Главное — переждать эту ночь. Чтобы никто не помешал процессу перерождения в одном из соседних помещений. Никто и ничто. Цена не особо важна.

- Я не говорил, что ты слаб, - качает головой Люсьен. - Я лишь сказал, что ты был прав. Лучше окончательная смерть, чем существование.

Существование. Люсьен когда-то давно [кажется, в прошлой жизни] пытался подобрать слово, которое бы оправдало то, что он совершил. Потом он понял, что оправдание ему и не нужно: он сделал то, что от него требовалось, чтобы защитить Алдреду и укрыть её от необходимости выплачивать родительские долги за их непомерный эгоизм.

Самоненависть настолько укоренилась в Калебе, что её не выдрать - нужно выкорчёвывать, отделяя корни от трепещущих внутренностей, медленно, болезненно. Раскрывать подноготную, выдавливать гной сожалений, прочищать оставленные прошлым раны. Люсьен не сбегает от тяжёлых разговоров, но он не может дать ту эмпатичность, которая сейчас была бы нужна Калебу. И всё, что он может, это просто быть рядом, давая возможность заземлиться и почувствовать твёрдый пол под ногами.

- Молли вряд ли говорил тебе, - помедлив, произносит Люсьен. - Ему неоткуда было знать. Но в чём-то мы с тобой похожи. Самым буквальным образом.

Хорошо это или плохо - не так уж и важно. Важно то, как травмирующие события прошлого трансформируются в опыт. Кого-то они окончательно ломают, а кого-то заставляют двигаться дальше. Для Люсьена это как раз стало толчком вперёд; сейчас же единственная ниточка, связывающая его с семьёй, это домик ведьмы в Савалирвуде, если он ещё не сгнил до состояния трухи. Дреду можно не считать - она сама отреклась от брата, не пустив его даже на порог обретённого счастья. Её можно понять.

- Я запер своих родителей и старшего брата в доме. И сжёг.

Воспоминание об этом свежо. Люсьен до сих пор помнит смрад разложения, исходящий от Элрика. Его чёрные глаза-бусинки сохли от воздействия воздуха, и он не обращал никакого внимания на то как на слизистую садились мухи, чтобы отложить свои яйца в движимую ведьмовской магией плоть. Он улыбался, иногда даже разговаривал, и родители делали вид, что всё идёт своим чередом. Что вот он, их старший сын, их гордость, вернулся из мёртвых и жив. А он продолжал гнить.

- Разница только в том, что это было моё собственное решение, - продолжает говорить Люсьен. - Брат-носок… - спотыкается, почти тут же себя поправляет, - Элрик уже не был живым, вряд ли он что-то почувствовал.

А что касается родителей - к тому времени Люсьену уже было плевать, что они чувствуют, пока горят заживо. Может быть адская кровь облегчила боль.

Он встречается взглядом с Калебом. В этом взгляде столько тяжёлого бремени, но и что-то ещё, чего раньше не было. Искорка надежды, может быть? В ответ на горькую усмешку Люсьен лишь неопределённо ведёт хвостом, изгибая стреловидный кончик.

- Никто из нас не бог. Даже сын Сеханин.

Когда Девятка [убила] его, он видел Сеханин. Она сделала ему расклад на тех картах, что носила с собой Джестер Лаворр [тогда он не знал, но теперь знает - эта колода, которой владел Молли, была создана Лунной Ткачихой], и сказала, что четвёртый раз будет удачным. Из карты любви пророс росток - тогда появился Кингсли. Вот поэтому Люсьен до сих пор зовёт его сыном Лунной Ткачихи.

Металл дрожал под пальцами, будто чувствовал настроение лучше, чем это когда-либо получалось у окружающих людей.
Ржавые балки под потолком скрипели, им натужным скрежетом отвечали где-то в темноте заброшенной фабрики массивные цепи; в воздухе стоял привычный запах масла, крови и что-то приторно-сладкое, напоминающее подгнившую грибницу.
Гейзенберг крутанул в ладони кусок арматуры, и тот послушно изогнулся спираль; ещё одно волевое усилие, и жесткая неуступчивая сталь со ржавыми проплешинами вернулась к исходному положению, став ровней, чем была изначально.
С каждым разом у него получалось все лучше.
- Ну надо же… - голос заглушил гул от доменной печи; не двинув и мускулом, Гейзенберг мягко откинул объект интереса в угол к остальному металлолому, -  Мама бы гордилась.
... смешок вышел коротким, ломаным. Потому что мысль об экзальтированной психопатке с апломбом местячкового божества по имени Миранда вызывала только одно желание: разнести к чертям всю эту проклятую деревню вместе со сраной... кхм, то есть "святой" семейкой уродов.

... когда-то он был человеком.
Не хорошим, не святым, - да кто вообще в этом мире святой? - но человеком. С руками, которые творили нечто уникальное, а не вскрывали чужие черепа ради очередного эксперимента. С сердцем, которое билось не потому что должно, а потому что какая-то древняя плесень решила, что "ЭТО ИНТЕРЕСНЕЕ".
А потом появилась о н а, и все пошло по пизде, включая
... долби-её-конём-Миранда очень любила говорить об их чудовищных мутациях, как о дарах.
О новой эволюции.
О семье.

С е м ь я.
Карл сплюнул и резко сжал руку в кулак. Металл вокруг дёрнулся, и натужно застонал, будто от боли.
- Да, конечно. Семья, мать её…
Они были не детьми для Миранды. Не верными вассалами, как порой о всех них высказывалась эта гигантская кровососка, Димитреску; даже не избранными.
(Хотя сам факт того, что их организмы приняли мутантскую плесень и смогли эволюционировать, уже делало их всех как минимум уникальными. Не признать это мог только круглый идиот, а Гейзенберга можно было назвать кем угодно, но не слабоумным).

Они все были всего лишь инструментами.
Красивыми, - за небольшим уродливым исключением, - но игрушками, каждый со своим дефектом, которых держат ровно до тех пор, пока они полезны.
... и ведь хуже всего было не это.
Хуже было то, что остальные это хавали.
Кукольница пряталась в своих кошмарах, уродливый мутантский карась скулил в водохранилище. А леди-вампирша строила из себя аристократку, - ей-Богу, будто длинные ногти и тонна мух делают тебя королевой!
Цирк уродов.
И он, обладатель недюжинного ума и практически недостижимого для многих технического гения,  в какой-то момент затесался в главные клоуны.
... вырвался нервный смешок. Потом ещё один; холодная ярость вырывалась наружу смехом, полубезумным и сдавленным
Миранда, - мать года, право слово, - сама была монстром, и жизнь давала толькоттаким же выродкам.
Где-то в глубине фабрики взревел двигатель. Металл пошёл волной по стенам.

... Гейзенберг ненавидел то, чем стал.
Ненавидел собственное тело, эту дрянь под кожей, вечный металлический гул внутри черепа.
Но ещё сильнее он ненавидел то, что начал видеть в этом пользу.
... ненавидел то, что все это ему начинало нравиться.

А ведь монстры тоже могут устраивать революции, а?
И он устроит, и рано или поздно вся эта гнилая система рухнет.
Миранда сдохнет, а деревня утонет в огне и крови.
... а Гейзенберг лишь посмеётся над трупом и с удовольствием помочится на её, - на всех и х, - могилы

План почти готов. Машины работают, армия собирается; осталось совсем немного, только один фактор., один недостающий кусок в механизме.
Кто-то достаточно отчаянный, чтобы пойти против неё.
Кто-то, кому уже нечего терять, кто-то, кого можно толкнуть в нужную сторону и смотреть, как весь этот карточный домик вспыхивает к чёртовой матери.
Гейзенберг ухмыльнулся.
- Ну же… - пробормотал он в темноту, - Давай. Притащи мне моего героя.

Сокол с печальными известиями прибыл на закате, когда солнце, садившееся за горизонт, окрашивало песчинки в багряно-алый цвет крови.

Темари, прикрыв глаза, стояла на балконе резиденции Кадзекаге, подставив лицо прохладному вечернему ветру, и с нетерпением прислушивалась к происходящему за ее спиной: она слышала методичный шелест бумаги и тихое царапанье текстов и подписей ее братом. По ее подсчетам оставалось уже меньше одной трети от той кипы бумажек, что она сама принесла брату еще утром, и теперь ей приходилось буквально стоять у него над душой, чтобы он взялся за бумажную волокиту и прекратил прокрастинировать. Ведь чем скорее он закончит, тем скорее они смогут отправиться домой, где их ждет целая гора онигири, приготовленная Канкуро - пожалуй, это единственное блюдо, которое он умеет готовить, и Темари была ему благодарна хотя бы за эту мелочь.

Она простояла на балконе, нежась в лучах закатного солнца еще несколько минут, и по ее подсчетам - или мечтам - от огромной кипы бумаг должно было остаться лишь пара листиков, она уже предвкушала скорейшее окончание рабочего дня, как в кабинет Гаары ворвался мужчина - один из ниндзя, присматривающий за посыльными птицами. Он извинился за вторжение и быстрыми движениями подошел к ее брату, передавая ему небольшую бумажку.

В тот момент Темари спиной почуяла неладное, словно бы из бумажки, скрученной в рулон, вылетел ледяной порыв ветра, устремившийся к ней.

И, обернувшись, по взгляду брата Темари поняла - случилось что-то очень нехорошее.

***

Похороны Асумы Сарутоби проходили в гнетущей обстановке безысходности, вокруг царило отчаяние и слышались частые всхлипы, а трава под ногами словно бы увлажнилась от всех пролитых этим вечером слез, и если бы не Канкуро, отправившийся с ней, и статус официального представителя Суны, пришедшего выразить глубочайшие соболезнования, то Темари бы давно сбежала, предпочтя зависнуть на крыше какого-нибудь дома в ожидании окончания всей этой гнетущей официальной части.

Ей, как офицальному послу, полагалось стоять с прямой спиной, показывая всем вокруг нерушимость их с Конохой союза и готовность Суны помочь и поддержать. И они с братом стояли, только вот Темари периодически ежилась от холодного ветра, обхватывая себя руками и явно чувствуя себя не в своей тарелке. Когда они получили известие с печальными новостями и предупреждением о вновь активизировавшихся Акацуки, первым ее порывом было рвануть в Коноху, даже не спрашивая разрешения, в тот день всю усталость с нее сняло как рукой, и она сама не могла себе объяснить своего порыва до того момента, как не увидела Шикамару, на которого то и дело косился ее взгляд.

Он стоял рядом со своей командой абсолютно безучастный и отстраненный, словно бы мысленно он где-то совсем далеко не здесь.

Да и она, признаться, тоже была не здесь.

Она помнит тот день, когда, высоко вздернув подбородок и закинув ногу на ногу, сидела напротив него возле реанимационной палаты, в которой находились его друзья в тяжелейшем состоянии. Она помнит его ссутулившуюся спину, помнит, как он от нервов не находил себе место, и, пожалуй, даже слишком хорошо, помнит свой циничный комментарий. Позже Канкуро цокал языком и не раз говорил ей, какая она дура:
- Пацану сколько? Тринадцать? Чего ты от него вообще ждала? Не удивительно, что парень расклеился - это же его первое задание и сразу такое ответственное. Черт, Темари, его друзья чуть не погибли! И что ты ему сказала?

- Я сказала ему, что с виду он мужчина, но на деле у него просто кишка тонка, - тихо буркнула Темари себе под нос, прикидывая, что если Канкуро не заткнется в ближайшие пятнадцать минут, она обязательно стукнет его по голове чем-нибудь тяжелым.

Канкуро всю оставшуюся дорогу до Суны сокрушался, размахивал руками и чуть ли не на пальцах объяснял сестре, что просто неправильно было говорить пацану, чьи друзья едва выбрались с того света, что жертвы на заданиях - это нормально. Темари, конечно же, не стукнула его по голове (хоть и крайне удивилась благородным порывам братца, сцепившегося по прибытии в Коноху с десятилеткой и едва не устровшим массовую драку из-за ерунды) - знала, что есть доля истины в его словах, но и вслух она никогда не признается даже самой себе, что поступила неоправданно жестко с пацаном, который с задорной ухмылкой легко отдал ей победу на треклятом экзамене.

Она прикрывала глаза, прокручивала раз за разом тот момент в голове и пыталась понять, почему она позволила себе все эти слова, словно перед ней не парень, на чьи плечи легло не по-возрасту сложное задание, а ее братья, в очередной раз нашкодившие и отказывающиеся признаваться. Возможно, потому что это были не ее люди. Возможно, потому что сама она уже видела смерть. А возможно, потому что сама бы она ни за то не позволила товарищам неоправданно рисковать своей жизнью, сражаясь против таких сильных противников. Или, может быть, все дело в том, что она видела потенциал в этом до жути ленивом парнишке?

Но она также хорошо помнит слова Нара-старшего, несущие ту же мысль, что и ее, но не бившие по самому больному, хорошо помнит, как сотрясалась спина Шикамару, раздавленного собственной беспомощностью. Темари закрывает глаза и видит, как слезы катятся из его глаз и он даже не пытается их сдерживать - она хорошо это помнит, потому что ей до сих пор жжет горло от стыда за те слова.

Сейчас, почти три года спустя, Шикамару вновь напоминал ей того тринадцатилетнего парнишку, но как будто надлом в нем стал еще сильнее. Всю церемонию она косилась в его сторону, удивленно отмечая, что в этот раз на лице парня хотя бы нет слез, но все же ей после десятков совместных миссий и часов, проведенных рядом с ним, казалось, что все далеко не так просто.

Три года назад она решила для себя, что учила его жестокой и суровой правде о жизни шиноби, и уверенно оправдывала себя этим. Сейчас же, глядя на то, как Коноха прощается с любимым учителем, любящим мужчиной и заботливым дядей, Темари как никогда хорошо поняла, какой дурой была три года назад.

Жертвы никогда не были чем-то нормальным даже для жизни шиноби. Они были глубокими дырами в груди, которые ничем не залатать.

В конце церемонии Канкуро, всучив ей букет белых цветов, растворился в толпе в одно мгновенье - кажется, сбежать планировала не она одна, и братишка бессовестно ее опередил в этом. Глубоко вдохнув, она направилась к мраморной плите, чтобы возложить цветы на холодный камень.

Шикамару стоял чуть поодаль, словно бы не замечая никого вокруг - ссутулился, глядя себе под ноги и бездумно щелкал дурацкой зажигалкой. Темари расправила шелковую ленту, которой были перевязаны цветы, сочувственно кивнула какой-то плачущей женщине, и наконец-то нашла в толпе взглядом брата, тот с серьезным видом беседовал о чем-то с поникшим Кибой, и неожиданно Темари поймала себя на мысли, что без брата и его поддержки чувствует себя неожиданно уязвимой сейчас в этой деревне, где провела за последние годы столько времени, что еще немного и она назовет это место вторым домом.

Она делает несколько неуверенных шагов и почти вплотную подходит к Шикамару. Тот поднимает на нее взгляд лишь на секунду, а затем резко отворачивается в сторону, но этой секунды Темари хватило, чтобы увидеть то же, что тогда, в больничном коридоре - потерянный и виноватый взгляд, словно бы он один виноват во всех бедах этого мира.

Она вздыхает и косится на него, словно ожидая, что он первым нарушит это проклятье молчание и сделает хоть какой-то шаг ей навстречу, приняв ее поддержку, ноо Нара не двигался, продолжая щелкать зажигалкой и пялиться на огонек - монотонный звук начинал бить по нервам Темари, и она снова делает глубокий вдох.

Шикамару остервенело продолжает щелкать зажигалкой - Темари видит, что его ноготь уже почернел, соприкасаясь с огнем, и в голове мелькает догадка, что так он себя наказывает.

Затем она делает еще один вдох. И еще, но Шикамару так и продолжает смотреть на этот огонек, словно бы сейчас никакой Темари рядом с ним и не стоит и будто бы она пустое место.

И с каждым щелчком злость в ней просыпается все сильнее, вспыхивает, как огонек на этой самой зажигалке, разгораясь все сильнее внутри нее - она всю жизнь ставила на ноги братьев подзатыльниками или крепким словом, всю жизнь вытирала им сопли, и сейчас она вновь почувствовала себя той двенадцатилетней девочкой, на чьи плечи легли обязанности няньки для двух балбесов - и эта девочка требовала немедленно прекратить этот глупый удушающий мазохизм.

- Хватит Шикамару, - резко шипит она и перехватывает его запястье, сжимает, заставляя выпустить зажигалку, но он лишь мертвой хваткой держится за холодный металл, словно это единственное, что у него осталось. Темари склоняется к нему, понижая голос и стараясь не привлекать лишнее внимание - оно ей ни к чему. - Хватит. Твой наставник мертв, этого не изменишь. Он погиб на миссии, как шиноби, а что ты делаешь? Собираешься похоронить себя вместе с ним? Ты же не…

Она не успевает договорить.

Резким движением Шикамару выдергивает свою руку из ее пальцев и отшатывается, словно бы его с ног до головы кто-то облил ледяной водой. Он поднимает голову и в его обычно ленивом взгляде она видит не привычную усмешку или даже не отчаяние и вину - она видит ледяную стену, что только что начала выстраивать между ними сама же, своими же руками.

- Тебя забыл спросить, посол. - Его тихий голос бьет ее так, что дыхание перехватывает, она смотрит на него широко раскрытыми глазами и понимает, что похоже опять облажалась. - Возвращайся домой, мне твои уроки жизни поперек горла стоят еще с тринадцати лет.

Его плечи опускаются еще ниже после этих слов, а сам он, развернувшись и еще раз щелкнув зажигалкой на прощанье, направился прочь от нее в сторону своих друзей - блондинку звали Ино, а толстяка, кажется, Чоджи. Они сразу же закрывают его плечами, словно бы пряча от чужих - от ее - глаз.

Темари остается стоять в одиночестве, ее губы трогает легкая ухмылка и она едва шевелит губами, бормоча себе под нос:
- Надо же, маленький гений вырос.

Обернувшись, Темари сталкивается взглядом с Канкуро, брат удивленно приподнимает брови, и Темари отчетливо читает в его взгляде: что, опять облажалась, сестра? На это она лишь молча машет ему рукой, призывая отстать от нее и не лезть в душу, и резко развернувшись на каблуках она быстрым шагом направляется прочь с кладбища.

Шикамару верно отметил - она посол, и она здесь не для нравоучений и сочувствия, у нее есть обязанности, а вот желания оставаться в деревне еще на один день - нет. Поэтому, уверенно заходя в резиденцию Хокаге, она была настроена хоть до глубокой ночи просидеть, но решить все вопросы сегодня.

Только вот в этот день никто не был настроен работать, и все вопросы решались непривычно быстро и без лишних долгих расшаркиваний - Цунаде лишь устало кивала и благодарила за готовность Суны прийти на помощь в борьбе с Акацуки.

Уже через час Темари вышла на улицу. Возвращаться в гостиницу, где ее легко может отловить Канкуро и начать распрашивать по Шикамару, ей совершенно не хотелось - она и сама не понимала, почему именно рядом с этим парнем у нее никак не получается подобрать правильные слова. Скрестив руки на груди, она побрела по опустевшим улицам Конохи - кажется, вся деревня скорбела по Асуме. Темари бесцельно шаталась по знакомым улицам и переулкам, надеясь, что прохладным ветром ей надует способ решения ее проблемы и слова извинения, которых у нее не находилось.

Завернув за угол одного из переулков, она едва не врезается в высокую блондинку:
- Ой, прости… Ино?

Темари вспоминает, что видела длинный блондинистый хвост на кладбище и мгновенно выпрямляет спину, мысленно проклиная свою удачу - конечно, сейчас Яманака ее непременно осудит за обиду, нанесенную Шикамару. Лучше уж было направиться в гостиницу к Канкуро, чем встретить девочку из команды погибшего Асумы и по совместительству еще и лучшую подругу Шикамару.

- Не думала встретить тебя здесь, - сухо комментирует Темари.

Взгляд ее то и дело скользит по лицу девушки напротив, а перед глазами стоит ссутуленая спина Шикамару, и ей отчаянно хотелось узнать, как он сейчас, после того, как Темари разворошила ему еще на начавшую затягиваться рану.

- Если ты пришла высказать мне пару ласковых за Шикамару, то избавь. - Лучшая защита - это нападение, верно? Поэтому она скрещивает руки на груди и смеривает Ино уверенным взглядом, будто бы это не Темари парой часов ранее серьезно облажалась. - Хотя знаешь, мне интересно, он у вас теперь всегда такой агрессивный или это мне повезло? Я пыталась привести его в чувство, а он совершенно не понял меня. Боюсь, он сожжет себя целиком этой дурацкой зажигалкой рано или поздно.