Утром Коганехико и Широганехико принесли в его комнату тёмно-синюю накидку с алыми шнурами, таким же алым подкладом, скрывавшимся за строгостью верхнего слоя, и золотом вышивки по краю. Разглаживая складки, они, перебивая друг друга, рассказывали, как проходила омиай Кайена, надевавшего её в последний раз, как позже он безумно влюбился в свою жену, хотя первые два месяца они даже не разговаривали. Уснуть Ичиго сегодня так и не удалось, однако, рассматривая вышивку, он почувствовал, что наконец смог освободиться от навязчивых мыслей. Он был не первым в такой ситуации, не он будет последним. Осталась лишь уверенность: никто и ничто не сможет заставить его, последнее слово всё ещё остаётся за ним.
[indent]

Куросаки пришёл в поместье Кьёраку чтобы сказать «нет». Чётко, ясно и окончательно. Чтобы разорвать эту абсурдную цепь обязательств, надетую на него без спроса.
А потом он увидел её. И всё его железное намерение треснуло по швам, как пересохшая глина.

Она сидела, собранная в идеальный, хрупкий бутон из шёлка, золота и отточенных манер. Рыжие волосы, такие же, как у него — единственное, что говорило о возможном родстве душ, — были убраны, укрощены. Но он видел не это. Он видел напряжение в линии её плеч, и мысль об отказе вдруг показалась не освобождением, а актом глупого, детского вандализма перед чем-то, что было намного древнее него. Он прошёл через открытые слугами сёдзи, поклонился и сел на дзабутон, положив меч рядом: Зангецу глухо звякнул под слоями обернувшей его ленты.

— Здравствуй… Можно просто Ичиго. — если бы Тацки увидела его сейчас, она умерла бы со смеху. Он, принимавший шоколад на день святого Валентина с вежливым безразличием короля, щедро делясь им потом с менее удачливым Кейго; он никогда не испытывавший недостатка в словах, сейчас не знал, что сказать. И дело было не в том, что Гандзю оказался прав, он — неотёсанная деревенщина. Он просто наконец-то понял. Понял все те дурацкие, пафосные истории отца о дне, когда тот встретил маму. Это была не любовь с первого взгляда. Это было знание, предчувствие. Тихое и неумолимое. Предчувствие, что эта девушка, сейчас такая далёкая и чужая, однажды может стать твоим самым близким солнцем. Если, конечно, даст тебе шанс.

— Я так и не успел поблагодарить твоего отца за помощь на Соукиоку. Справился бы в любом случае, но всё равно спасибо и ему, и капитану Укитаке. — конечно, это даже по его меркам очень самоуверенно, однако сейчас казалась настоящей правдой: это был первый день после достижения банкая, перехода на новый уровень. Сила хлестала через край, ему казалось, что он мог всё, эйфория стирала границы, и пределов не существовало, несмотря на очень слабый контроль. Он уложил троих лейтенантов раньше, чем понял, что делает. Победить Главнокомандующего не ощущалось невыполнимой задачей. И воспоминание об этой, переполнявшей его силе, стало таким необходимым сейчас катализатором.

— К чёрту всё, — шумно выдохнув, Куросаки тряхнул головой, и подтащил дзабутон ближе. — Я не знаю, как у вас принято, не знаю, чего ты от меня ожидаешь и как правильно, но не вижу смысла ни в официозе, ни в том, чтобы разговаривать через всю комнату. Тем более со своей невестой. — слово повисло между ними странным ощущением недосказанности, но едва ли это уже могло смутить Куросаки, который не привык сомневаться. Он, как обычно, бросал вызов всему миру. И мир мог подавиться своими возражениями, если они у него были.

— Меня зовут Ичиго. Я терпеть не могу, оякодон, потому что отец готовил его всё моё детство, пока его не выгнали с кухни... Я дерусь лучше, чем учусь, а учусь лучше, чем многие думают. У меня есть две младшие сёстры: Карин и Юзу, а отец оказался бывшим капитаном десятого отряда и членом клана Шиба, хотя я всегда считал его только хорошим врачом и отцом, который слишком часто ведёт себя несерьёзно… У меня есть друзья: Чад, Исида и Орихиме, которые не отпустили меня одного и помогли спасти Рукию от казни, к которой её приговорили из-за того, что она передала мне свои силы, помогая защитить семью. Это всё, чего я хотел, пока не узнал, что тут у меня тоже есть семья. И есть… есть ты… Честно говоря, в том мире, где жил я, эта помолвка - пережиток прошлого. Но я не хочу тебя обижать. Так что давай просто поговорим. Как два нормальных человека, — Куросаки сделал паузу, поднял глаза от своих рук, где только сейчас заметил мозоли от меча, россыпь мелких ссадин и синяков, а затем посмотрел на Рейко, отмечая не только то, что она была красива, но и формальность всего, что он видел. Это его совершенно не устраивало. Тридцать градусов... Чёрт, да он в жизни никогда так ровно не наклонялся, сколько бы учителя ни бились над его воспитанием. Его собственный кивок был резким, коротким, больше похожим на выпад. Таким же прямым, лишённым осторожности, был и взгляд.
Воздух между ними наэлектризовался, сладкая затхлость церемонии уступала место чему-то острому, свежему и настоящему.

— А теперь твоя очередь. Выбрось из головы всё, что ты обо мне слышала. Забудь про помолвку, про долг, про эту комнату. Скажи мне то, что сказала бы человеку, который решил с тобой познакомиться. Что мне стоит знать о тебе? Что ты обо всём этом думаешь?

yoon sori ищет

park sunghoon

имя менябельно

[sweet home]

[park sunghoon]

для настроения ♫ XO (Only If You Say Yes) — Jova Musique — Pianella Piano

До всего этого — до треснувшего неба, до пустых улиц и звуков, которые лучше не распознавать — ты был для меня чем-то вроде привычного фона. Не в смысле скучного. Скорее… постоянного. Как свет в окне напротив, который загорается каждый вечер, и ты даже не задумываешься, кто там живёт, но почему-то успокаиваешься, когда он есть. Я знала тебя по экрану. Не фанатично, без этой громкой преданности, от которой звенят комментарии. Я просто… возвращалась к тебе. Иногда после долгого дня, иногда — когда хотелось заполнить тишину чем-то живым. Ты умел говорить так, что тебя хотелось слушать. Будто обращаешься не к толпе, а к одному человеку. Иногда казалось — ко мне. Глупо, да? У меня был средненький блог. Неровный, чуть хаотичный. Я говорила о вещах, которые цепляют. О настроениях, которые сложно объяснить. О том, каково это — чувствовать слишком много в мире, где это не всегда уместно. Я и не думала, что такие, как ты, вообще могут это увидеть. Ты был… выше этого. Громче. Ярче. Там, где всё чётко, красиво и уверенно. А я — где-то между черновиками и случайными мыслями в три часа ночи. И всё же, иногда, листая твои новые видео и интервью, я ловила себя на странном ощущении. Как будто мы идём параллельно. Разными дорогами, в разном свете, с разной скоростью — но в одном направлении. Мне нравилось наблюдать за тобой. Не потому что ты был идеальным — наоборот. В какие-то моменты ты казался усталым. Через чур серьёзным. Чуть потерянным, спрятанным за своей же медийностью. И именно тогда ты становился… настоящим. Я никогда не пыталась контактировать с тобой или упоминать в своём блоге. Ни комментариев, ни сообщений. Это казалось нарушением какой-то хрупкой дистанции. Как будто если я попробую дотянуться — всё исчезнет. Если бы мне тогда сказали, что однажды мы будем сидеть рядом в полутёмном убежище и делить тишину на двоих… я бы, наверное, просто улыбнулась. Не потому что не поверила. А потому что это звучало бы слишком… как будто из чужой истории. А теперь она наша. Я не сразу тебя узнала. В убежище лица быстро стираются до функций: кто-то чинит, кто-то охраняет, кто-то умеет молчать так, чтобы не тревожить других. Ты был из тех, кто держится чуть в стороне, но всегда оказывается рядом, когда нужно. Ничего лишнего. Ни вопросов, ни взглядов. Просто присутствие — как тихий свет, который не слепит, но помогает не споткнуться. Я, наверное, выглядела так же. Когда мир схлопнулся до бетонных стен и чужого дыхания за спиной, прошлое стало чем-то вроде старой вкладки в браузере — вроде открыта, но уже не загружается. И всё же… иногда оно прорывается. В жестах. В том, как человек держит плечи. В паузах между словами. Мы начали работать рядом почти случайно. Сначала — просто потому что так распределили. Потом — потому что стало привычно. Мы редко разговаривали. Иногда обменивались короткими фразами, больше из необходимости. Но чаще — просто сидели рядом после всех дел. В тишине, которая не давила. Странная вещь — эта тишина. С кем-то она чужая, колючая. А с тобой… она была как укрытие. Я ловила себя на том, что жду этих вечеров. Что замечаю, когда тебя нет. Что считаю, сколько шагов от моего угла до твоего. И однажды — я поняла. Не сразу, не вспышкой. Скорее, как когда смотришь на знакомое лицо и вдруг вспоминаешь имя. Что-то встало на место: поворот головы, линия челюсти, взгляд — чуть усталый, но внимательный. Я видела его раньше. Много раз. Через экран. В другом мире, где были свет, звук, комментарии и иллюзия, что до человека можно дотянуться рукой. В отличии от меня, ты был… кем-то. Тем, на кого смотрят, кого обсуждают... И кто не знает, что я вообще существую. Я не сказала сразу. Не потому что боялась — просто это вдруг показалось неважным. Здесь это не давало тебе ни преимуществ, ни защиты. Здесь мы оба были просто людьми, которые пытаются пережить ещё один день. Но это знание стало чем-то тёплым внутри меня. Маленьким секретом, который я носила под рёбрами. Мы начали говорить больше. О странных, незначительных вещах. О том, кто какие книги любил. О музыке, которую уже не послушать. О том, какие места нравились — не называя их вслух, будто боясь, что если произнести, они окончательно исчезнут. Мы не говорили о себе. О том, кем были. Это было негласное правило. Бережное. Как будто прошлое — это хрупкое стекло, и если его тронуть, оно рассыплется прямо между нами. Но однажды я всё же нарушила его. Не в драматичный момент. Не в момент опасности. Просто… в тишине, которая вдруг стала слишком полной. А я ведь знаю тебя... Слова прозвучали почти неловко. Как будто я призналась в чём-то детском и немного глупом. Ты замолчал. Я подумала: всё, сейчас он отстранится. Сейчас между нами снова вырастет стена, только уже не из осторожности, а из прошлого. Но вместо этого ты… улыбнулся! Чёрт, впервые с того времени, как я узнала твоё имя ещё в той, прошлой жизни, я увидела твою улыбку! Широкую. Легкую. Почти такую, будто бы ты на секунду вспомнил, каково это — жить без оглядки. А потом ты сказал, что тоже знал меня. Что видел мой блог. Что иногда возвращался к нему. Что находил там… отклик. Это было так неожиданно, что у меня буквально перехватило дыхание. Потому что в том мире я была маленькой. Почти незаметной. Одной из тысяч. Я говорила — и не была уверена, что меня кто-то слышит. А ты… слышал. Но после этого всё перевернулось. Мы сидели рядом, как и раньше. Но теперь между нами было что-то новое. Не громкое. Не оформленное словами. Скорее, как напряжение перед грозой — когда воздух становится плотнее, и каждый вдох ощущается сильнее. Озвученные признания поселили в нас неловкость. И это звучит странно, учитывая, где мы находимся. Но это было именно так. Взгляды, которые задерживаются чуть дольше, чем нужно. Слова, которые обрываются на полпути. Лёгкое смущение, когда наши руки случайно касаются. Мы понимали, что это значит. Оба. Но не говорили. Боялись облечь чувства в слова, потому что... Ну как вообще говорить о таком, когда мир вокруг рушится? Когда завтра может не быть? Когда каждое чувство кажется роскошью, на которую у нас нет права? И всё же оно было. Тихое. Упрямое. Росло между нами, несмотря ни на что... Я ищу того, кто захочет прожить это всё вместе со мной. Не историю о спасении. А историю о двух людях, которые среди монстров и конца привычного им мира находят что-то удивительно живое. Осторожное. Настоящее. И решают — пусть даже ненадолго — не отворачиваться от этого. Твой род деятельности в прошлом - на твой выбор: спортсмен, актёр, да хоть айдол. Главное - тебя должна знать минимум половина Кореи. Имя тоже на твоё усмотрение, внешность вряд ли захочу поменять, мне нужен этот ледяной принц, но ты всегда можешь попробовать меня переубедить :З Посты от 3-4к, о частоте договоримся, но месяцами я ждать не смогу, прости. Остальное обсудим, приходи скорее)

пример поста

Сценарий этой катастрофы не был похож ни на один, с которым когда-либо приходилось сталкиваться их планете. Но, как и в любом из них, мир не рухнул за одну ночь. Он просто перестал притворяться устойчивым.
Сори не спала. Не потому что боялась. Страх — это активная эмоция, у неё есть направление. То, что пришло ночью, было другим. Это было ощущение, что реальность больше не обязана подчиняться правилам.
Утро не принесло облегчения. Оно просто сделало всё видимым.
Ночь позволяла страху быть абстрактным. В темноте любой звук можно списать на воображение. Утро же беспощадно: кровь становится цветом, крики — голосом, вина — именем.
Ещё вчера новости выглядели как плохой маркетинг катастрофы. Люди кричали, спорили о конце света и возможном спасении. Сегодня крики зазвучали в другой тональности.
Она долго сидела у стены пустой комнаты, прислушиваясь к звукам здания. Лифт, который больше не ездит. Шаги. Удар. Слишком резкий, чтобы быть бытовым. Самое странное — тишина между криками. В паузах всегда рождается осознание.
Сори вышла в холл позже остальных. Не из трусости. Она просто знала, что хаос в первые минуты всегда самый громкий. А громкость редко равна смыслу.
Сори остановилась у стены. Та же позиция, что и ночью. Слишком знакомая. Но утро уже разоблачило ночь, а свет делал всё конкретным. На полу — следы. На лицах — бессонница. Запах металла стоял в воздухе, как плохо закрытая рана.
И боль. Женщина кричала.
Это был не просто крик. Это был звук, который рвёт пространство. Имя дочери повторялось снова и снова, пока не перестало быть словом. Она кричала так, будто мир ещё можно было уговорить вернуть её ребёнка.
Сори автоматически укуталась в анализ, как в кокон, в котором привыкла прятаться.
Факты: девочку не впустили, а матери не дали ей помочь. Но дверь не была полностью закрытой, иначе снаружи не лежало бы сейчас целых два тела. И монстр, всё ещё жадно вглядывающийся через щелки в, наполненный потенциальной пищей, холл.
Но для взбудораженной толпы и несчастной женщины имел значение лишь один факт: решение было принято одним человеком.
Она перевела взгляд на него.
Ли Ын Хек стоял напротив убитой горем матери. Слишком ровный. Лицо спокойное. Почти бесчеловечно спокойное. Сори знала этот тип выражения. Это не отсутствие эмоций. Это контроль утечки. Рационально.
Но рациональность плохо сочетается с материнским горем.
Толпа начала двигаться. Не физически сначала — эмоционально. Это всегда видно по глазам. Люди ищут простую модель мира. Причина. Виновник. Лицо, на которое можно направить хаос. Толпа мгновенно сделала то, что всегда делает толпа — она выбрала сторону боли.
Кто-то пробормотал: «Он не позволил открыть дверь».
Кто-то добавил: «Он решает, кому жить».
Опасная формулировка.
Сори почувствовала, как воздух в помещении меняет плотность. Когда лидер становится персонализацией трагедии, структура начинает крошиться.
Девушка мысленно разложила ситуацию. Если бы дверь открыли — какова вероятность проникновения? Сколько людей стояло за той дверью? Сколько жизней на другой чаше? Сколько бы живых людей сейчас осталось бы здесь? И остался бы вообще хоть кто-то?
Цифры были на его стороне. Но цифры не умеют говорить с матерями.
Решение было жестоким. Но логичным. Она не защищала его в своей голове. Она защищала причинно-следственную связь.
Женщина шагнула вперёд. В её голосе уже не было вопроса. Только приговор.
И Сори вдруг поняла: дело не в том, прав он или нет. Дело в том, выдержит ли группа этот момент.
Ын Хек не показывал эмоций. Он держался как стена.
Но Сори заметила деталь — слишком контролируемое дыхание. Он не холоден. Он удерживает.
Люди ненавидят тех, кто не выглядит сломленным. Им нужно видеть трещину, иначе они создадут её сами.
Можно было промолчать. Поступить как всегда: наблюдать, сделать выводы, запомнить динамику. Потом снять и выложить очередное видео, которое… Которое теперь годно лишь в качестве истории для потомков, если таковые вообще останутся.
Каждый новый день, каждый момент этой новой реальности менял всё привычное, стирая саму суть понятия «как всегда». Так больше не будет. И старой Сори тоже пора было бы исчезнуть.
Она почти осталась на месте. Почти.
Но Сори вдруг ясно поняла: если сейчас толпа решит, что он бездушен, она больше не будет его слушать. А без структуры Green Home не продержится и недели.
Она не чувствовала симпатии. Она чувствовала необходимость.
Женщина снова закричала. В её голосе уже не было просьбы. Было обвинение.
— Она погибла из-за тебя! Если бы я сразу побежала…
Сори оттолкнулась от стены. Иногда вмешательство — это не мораль. Это профилактика распада.
— Вы бы лежали сейчас рядом с ней.
Слова прозвучали чётко. Не мягко. Не резко. Просто как факт.
Несколько голов повернулись к ней, но она смотрела не на толпу. На женщину.
— Он выбрал между одной жизнью и всеми остальными.
Это жестоко. Но это правда.
— Он закрыл дверь, за которой стояли десятки людей. Если бы он этого не сделал, скорее всего, сейчас некому было бы его хоть в чём то обвинять.
Слова повисли в воздухе, как тонкая проволока.
— Вам тяжело. И я никогда не смогу понять в полной мере насколько. Но это был не выбор между добром и злом, — добавила она ровно. — Это выбор между одним исходом и несколькими.
— Вы хотите, чтобы он чувствовал вину? — Сори наконец посмотрела на Ын Хека. — Он будет. Но это не изменит результат. Как и факт того, что он спас вам жизнь. Всем вам.
И только тогда в комнате стало по-настоящему тихо.

В животе клокочет кипящее варево чаяний и странноватых, маниакальных надежд. Как кусок человеческой плоти, провалившийся в пищеварительный тракт вместе с криком и солоноватым вкусом смерти. Душевное пополам с физическим. Грязь рядом с грехом. Лале облизывает пересохшие губы. Под сапогами хрустят сухие ветки, царапая мутноватую, стертую тряпкой память. Хрусь-хрусь-хрусь.

Они кричали, они булькали, они издавали горько-сладкий хрусь. Кто они? Лале понятия не имела. Все что осталось от ее прошлой личности — лютая жажда убивать и извращаться. Эльфийке казалось, что за этим мерно пульсирующим куском отвратительных мыслей больше ничего и нет, пустота. И ее это откровенно бесило, в конце концов она должна быть частью чего-то большего и лучшего, чем то дырявое ведерко, которым являлась ее память.

Шум воды тащит за собой холодный ветер, все-равно что труп притащенный маньяком на любимую полянку. Лале улыбнулась от такой аналогии и наклонилась вниз, к воде, смывая засохшие частички крови у глубокого выреза декольте. Мокрыми ладонями она увлажнила лицо. Еле заметные капли то и дело окрашивались в бледно-розовый, падая в высокую траву и песок, унося с собой неприглядную сторону, нужную для прятанья под спальный мешок.

Маньячка начала раздеваться. Первыми полетели на берег крепкие металлические наручи, следом исцарапанная часть кожаной брони. Лале, не смотря на свою паладинскую сторону, терпеть не могла сковывающие доспехи, а потому всегда таскала на себе разномастный набор из боевых трофеев, найденных по дороге беспощадных убийств. Наплечник от одного, один железный наруч от другого, сапоги от третьего, часть нагрудника от четвертого. А вот рубашка была ее — шелковая, темно-бордовая, на ней не слишком видна кровь. Эльфийка начала расстегивать пуговицы, оголяя крупную грудь, с которой вообще-то надо было еще уметь обращаться в бою. Эдакая увеличенная сложность. Лале вообще любила сложности.

Рубашка тем не менее не распахнулась настежь как вскрытые умелыми руками ребра, банально мешала стрела. Теперь предстояло ее выдернуть из себя, да так, чтобы тот час не помереть. Задача не из легких, однако же изуверка почему-то знала и тот факт, что на ней все зарастает как на собаке. За свою долгую жизнь какие только ранения в нее не прилетали, страшно представить. Лале подумалось, что возможно, последнее ранение было прямо в голову, это могло бы объяснить почему она ничерта не помнит, только чувствует хорошо.

По позвоночнику пробежала дрожь. Лале схватилась за древко. Зубы снова зачесались. Кровавая пелена затрепыхалась перед глазами как живая. Пульсация боли дарила невыразимую силу, но вместе с тем и дурманила разум. Маньячка выдохнула сквозь зубы, но стрелу не выдернула. Усиленные болью инстинкты завопили и эльфийка почувствовала кожей давящее присутствие. Бросив взгляд через плечо она увидела его. Его алые глаза влажно блестели. Ее блестели не меньше.

— И долго ты собирался на меня глазеть? — У Лале голос темный, как из-под полы, из-за темного угла, из-под спасительной кровати и страшного темного шкафа. Она держится за стрелу и тяжело дышит. Грудь вздымается, поблескивая еще не просохшими розовыми каплями воды. Шелковая ткань вот-вот норовит оголить ее полностью, но Лале это ничуть не смущает. Наоборот. Провоцирует. И провоцирует кудрявый гляделкин напротив.

— Пальцы? — Почти в трансе, медленно произносит Лале сжимая пухлые губы в тонкую линию. Ее завороженный взгляд, липнущий сладким-гадким горячим вниманием спадает с острой скулы эльфа, медленно скользя по блестящей в редком свету бледной коже вниз, к шее, по груди, скрытой под расшитым камзолом и зависает, наконец, на пальцах. Длинные, тонкие, цепкие, пальцы пианиста, вора, аристократа, героя-любовника и маменькиного сынка. Чего конкретно было больше в Астарионе — сказать сложно, да и это мало волновало Лале. Одно она поняла еще при первой дерзкой встрече, когда красавчик пытался шантажировать ее или убить или все вместе. Они похожи. Два типа с говнецом.

А эти восхитительные пальчики ей хотелось переломать один за одним. Было бы вкусное зрелище.

— Вот как... аккуратным значит. Аккуратным, умелым, размеренным и обходительным, да? Я могу тебе довериться? — С каждым произнесенным словом эльфийка наклоняется к Астариону все ближе, хотя он и так уже сократил меж ними расстояние до опасного значения. Ее голос сбивается до шепота. И шепот этот горячий, брызгающий дрожью темных обещаний. Рука, все еще держащая стрелу слегка дергается и мягкий томный голос Лале рассыпается как рассыпчатый бисквит, как шелковый песок у лазурного берега. Она облизывается, готовая вонзиться кусачим поцелуем в эти бледно-розовые ехидные губы очаровательного лжеца и растерзать их, проглатывая и оставляя у себя глубоко внутри. От него разит опасностью, от нее — тоже. Густо, сахарно, чудовищно.

— Ты само очарование. — Она улыбается, уже представляя как будет ломать его красоту на составляющие, как будет стонать над ним, разбитым ею. О, да-а.  Только соглашаться на предложенную помощь Лале не собиралась. Вместо этого напрягаясь, изуверка вырывает стрелу из своего плеча. Капли крови брызгают на камзол Астариона, кусочки плоти застревают на наконечнике. Лале падает на колени, захлебываясь в тантрическом экстазе и проглатывая медленные, сладкие стоны. Она дрожит и ей хочется кричать о своем удовольствии, развратить весь мир и утопить его в страданиях, захлестнуть в этой кровавой волне всех до кого она сможет дотянуться. И понимая это, понимая, что сейчас она просто зарубит беловолосого и ей потом придется долго объяснять почему он ушел от них, Лале с трудом поднимается и делает шаг назад. И еще один. Рубашка пропитывается кровью и липнет к телу. Эльфийка падает в прохладные воды, превращая их в розовое море. Холод отрезвляет. Она бросает хищный взгляд на эльфа. Зачем ты сюда приперся...

— Ну, полезешь следом или так и будешь стоять столбом, очаровашка? — Лале снимает рубашку и кидает ее на берег. — А то я так неосторожно забрызгала тебя кровью... Но я могу загладить вину и помочь тебе отмыться.

Обращение нельзя предугадать. И крайне сложно контролировать. А уж если человек поддался на уговоры внутреннего монстра и обратился — неизвестно, в какой момент он сможет пойти дальше. Иногда это происходит очень быстро — так было у него. Ли Ын Хек раскусил лживость своей мечты, едва только очутился в ней. Их старый дом, живые родители, счастливая сестра и любимая девушка рядом. Настолько идеально, что ему бы очень хотелось во все это поверить. Так хотелось просто обнять всех и никогда никуда не отпускать. Но разве мог он столь эгоистично поступить, прекрасно зная, что его девочки — настоящие — сейчас в опасности? Разумеется, не мог. Все, что было ему дорого и реально, сейчас было там, в непрекращающемся кошмаре эпидемии монстеризации. И он просто обязан был вернуться.

Чего предвидеть он не мог — что по возвращении он перестанет быть тем, кем был раньше. И что приоритеты в его системе мира поменяют свой вектор. Чувства и привязанности потеряют свою ценность, оставив лишь рациональные стремления и холодный расчет. Не мог знать, но именно таким и был его путь. Теперь его интересовало лишь выживание, собственное и других таких же, как он. Если при этом можно было спасти кого-то еще — хорошо, если нет — тоже приемлемо. Моральные терзания и эмоциональные качели остались в прошлом, в его другой жизни, более ему не доступной.

Однако не все проскакивают этап монстеризации столь же быстро. Некоторые застревают, не находя возможность отпустить потаенное и двигаться дальше. Они продолжают скитаться в облике монстра, отдаваясь своим желаниям полностью. Но даже у них остаются какие-то инстинкты и стремления, продиктованные этой странной эволюцией. Например, защита себе подобных, кто по какой-то причине не может позаботиться о себе самостоятельно. В том числе при переходе на следующий этап обращения, когда наиболее уязвимы перед любой опасностью. Такой симбиоз помогает обращенным безопасно пережить перерождение и начать новую жизнь — уже в качестве неолюдей.

Перерождение. Именно оно и стало причиной того, что они заняли этот складской комплекс. Кучка разных монстров и пара неочеловек оказались временно привязаны к определенной территории. Никто из них не ищет проблем, но каждый готов защищать новое начало, если что-то пойдет не так, как должно. Если появится опасность. И главная опасность — это люди. Напуганные или озлобленные, они — источник агрессии и разрушений. Если они придут, возникнут сложности. И конечно, так и происходит.

Он замечает их слишком поздно, когда они уже заходят в одно из зданий. Уже темнеет и люди стараются быть как можно неприметнее. Непрошенные визитеры, на свою голову забредшие этим вечером на старый и на первый взгляд заброшенный склад. Трое парней и две девушки, двое — военные, если судить по форме. Они очень напуганы, измотаны, некоторые ранены. Все готовы защищаться и есть от чего. Вокруг них — целая толпа монстров всех мастей. Одни выжидают, высматривают слабости противника, другие уже в одном шаге от нападения.

— Не трогайте их, — обращается он к монстрам по сложившейся из-за обращения связи. — Эти люди заблудились. Есть шанс, что они не опасны, если им не угрожать. Нам не нужна эта битва, — и наблюдает, как агрессивно настроенные существа по всему складу успокаиваются, все еще готовые к атаке, кто-то сдвигается в сторону от незваных гостей, давая немного больше пространства в этом помещении. Ли Ын Хек переводит свой взгляд на людей. Они пока его не заметили — в той части здания, где он сейчас, темнее, чем там, куда успели пройти визитеры. Медлить нельзя. Если хоть один сорвется и нападет — никто из них уже не вернется домой.

— Не проявляйте агрессию, — произносит достаточно громко, чтобы все точно услышали, параллельно подходя ближе к ним, на более освещенный участок. — Они лишь защищают территорию. Ту, на которую вы вторглись. Не проявляйте враждебности и утром мы все разойдемся. Отпустить вас сейчас равносильно вашему убийству. Снаружи слишком много монстров, я не смогу остановить их всех. И кто-то из вас или все... Вы умрете. Однако, — он снова смотрит на них, проходя мимо каждого, но держась на расстоянии. — Держать вас силой никто не будет. Хотите уйти — ворота на западе открыты, через них проще всего покинуть комплекс. Может, вам и повезет, хотя я бы на это не рассчитывал.

От них буквально сквозит страхом и недоверием — во взгляде, в дерганных движениях, в направленном на него оружии. Неудивительно. Здание кишит монстрами и он, Ын Хек, — всего лишь один из них для этих перепуганных и измотанных людей. Некоторым нужна медицинская помощь, другие просто сжимаются от страха. Его взгляд скользит по последней девушке и... Замирает на ней. От неожиданности он останавливается. Смотрит пристально, слегка наклонив голову. Ли Ын Хек ее знает. И даже больше — она была важна для него раньше. В его человеческой жизни. И, если судить по ее рваному вздоху — она его тоже узнала. Хван Ха Ныль. Он помнит ее. Когда-то он ее любил. Когда понимал, что это такое — "любить". Когда это имело значение.

Сейчас же он смотрит на девушку перед собой и не может понять, как на нее реагировать. Их ничего не связывает с тех пор, как Ли изменился. Люди отказываются принимать подобных ему, просто потому, что они — другие. Это он успел усвоить за время своей новой жизни. И лучшее, что светит неочеловеку от таких, как она — непонимание и отвержение, а в худшем случае — попытка убийства. С этим он тоже сталкивался, и не раз. Тем не менее, девушка перед ним пока не проявила никакой реакции, ни положительной, ни отрицательной. Парень отмечает для себя, что она выглядит довольно неплохо, учитывая обстоятельства. Если она и ранена, то это не слишком влияет на ее способность крепко стоять на ногах. Правда, сейчас она, по всей видимости, находится в ступоре из-за их столь внезапной встречи.

— С какой стати мы должны тебе доверять? — неуверенный и не особо дружелюбный голос отвлекает его внимание от девушки. Ын Хек поворачивается к тому, кто говорит. — Кто ты? Очередной монстр, возомнивший себя переговорщиком?

— Я не монстр, — отвечает спокойно, глядя прямо в глаза. — Но я могу с ними общаться. Я не призываю меня слушать. Вы вольны сами решать - переждать или рискнуть. Снаружи опасно. Хотите биться с теми, кто внутри — подумайте еще раз. Вы мало что успеете, а ваши жизни оборвать — дело пары ударов. Вам нужен такой исход? Сомневаюсь. Вы выживаете уже довольно долго. Так подумайте головой,  — с этими словами он отворачивается от незваных гостей и отходит в сторону. Усаживается на уцелевший кусок какого-то стеллажа и просто наблюдает за ними. Мешать он не станет, но и нянчиться с людьми в его планы не входит. Главное — переждать эту ночь. Чтобы никто не помешал процессу перерождения в одном из соседних помещений. Никто и ничто. Цена не особо важна.

...Ему нравится эта невольная анестезия: под ней яркие эмоции угасают, точно покрытые коркой льда, решения принимаются проще, а сны - практически не снятся: Ксавье видит отблески теней на стене в пещере, но выход - в сумраке и тупике, и сноходские сирены больше не зовут его с собой.
Он рисует больше, и чаще - натуралистические этюды. Даже Бьянке рисует портрет, и в тот момент ему примерно все равно на все ее попытки флиртовать. Он замечает их, но чувствует себя - отгороженным от всех, бесконечно далеко. И в этом - ему хорошо.

Мгла накрывает примерно на третьи сутки. Он не слышит сирен: его Сайлент Хилл повадился входить без предупреждения и спроса, только по ту сторону закрытых век его ждут когти, и всполохи огня, и леденящий душу вой, и чьи-то крики, и боль, и боль, и боль. Он просыпается с ней и засыпает, и в конечном счете - боится засыпать. Держится на чистом упрямстве, сбегает от соседских любопытных глаз и непрошенной заботы; забывается в нарисованном пожаре, в мешанине призрачных посланий. Пробует поспать в старой теплице, но сны минуют любые замки и утаскивают его в персональный ад: Ксавье кажется, что он проскребает ногтями на столе бороздки, пытаясь не упасть в эту зубастую тьму.
Но когда он повторно приходит к Кинботт, они говорят все о тех же эмоциях и проблемах с отцом, и Ксавье очень мило улыбается и уводит диалог в сторону будущего и жизненных выборов. Это важнее, в конце концов, того, что снится ему. Подумаешь, разовый кошмар, честно слово, с кем не бывает, и вовсе не пытается с ним некая архетипическая Тень поговорить, это все домыслы, право слово.
Но на выходе из чужого кабинета, здания, он задумчиво переступает с ноги на ногу и открывает карту на смартфоне, бездумно забивая поиск по городку. Мысль о легком снотворном все сильнее пускает свои корни в его измученном, разорванном на части сознании.
Это вредно, говорят, для сноходцев, только если не пытаться намеренно войти в транс, зайти глубже, увидеть дольше, ему же - Зелья без сновидений бы - просто поспать.
Но вместо аптечной он толкает дверь в то же самое кафе и окидывает взглядом барную стойку. Галпин, кажется, тут поселился.
Он усмехается сам себе и, встряхнув головой и выждав очередь, просит латте. Ореховый, конечно. На вынос.

И это становится почти традицией. Он приходит раз в неделю, чаще отвечает с собой, чем навынос; спит спокойно пару ночей, а потом - терпит, отчего-то терпит, невольно обводя в календаре среды в красный круг.
Что-то ломается в нем где-то полтора месяца спустя. Аякс зовет его с компанией прогуляться, он согласно  кивает: в Неверморе становится все сложнее, и не объяснить же это им, и себе признать-то тяжело. Они, кажется. идут на какой-то фильм, а потом заваливаются во все то же самое кафе. И Ксавье впервые обнаруживает, что латте у Селены совершенно другой, и анестезии после него - нет. Дело ли в чужих гипнотизирующих пальцах, или в содержании горячего напитка, только его едва хватает выдавить из себя благодарную улыбку и отчего-то мысленно зачеркнуть пятницы в календаре.
И в следующий раз вместо привычного "с собой" он сбивает заезженные алгоритм немного неуверенным, словно бы неверящим, что действительно просит это в здравом уме и трезвой памяти, "Здесь".

Сокол с печальными известиями прибыл на закате, когда солнце, садившееся за горизонт, окрашивало песчинки в багряно-алый цвет крови.

Темари, прикрыв глаза, стояла на балконе резиденции Кадзекаге, подставив лицо прохладному вечернему ветру, и с нетерпением прислушивалась к происходящему за ее спиной: она слышала методичный шелест бумаги и тихое царапанье текстов и подписей ее братом. По ее подсчетам оставалось уже меньше одной трети от той кипы бумажек, что она сама принесла брату еще утром, и теперь ей приходилось буквально стоять у него над душой, чтобы он взялся за бумажную волокиту и прекратил прокрастинировать. Ведь чем скорее он закончит, тем скорее они смогут отправиться домой, где их ждет целая гора онигири, приготовленная Канкуро - пожалуй, это единственное блюдо, которое он умеет готовить, и Темари была ему благодарна хотя бы за эту мелочь.

Она простояла на балконе, нежась в лучах закатного солнца еще несколько минут, и по ее подсчетам - или мечтам - от огромной кипы бумаг должно было остаться лишь пара листиков, она уже предвкушала скорейшее окончание рабочего дня, как в кабинет Гаары ворвался мужчина - один из ниндзя, присматривающий за посыльными птицами. Он извинился за вторжение и быстрыми движениями подошел к ее брату, передавая ему небольшую бумажку.

В тот момент Темари спиной почуяла неладное, словно бы из бумажки, скрученной в рулон, вылетел ледяной порыв ветра, устремившийся к ней.

И, обернувшись, по взгляду брата Темари поняла - случилось что-то очень нехорошее.

***

Похороны Асумы Сарутоби проходили в гнетущей обстановке безысходности, вокруг царило отчаяние и слышались частые всхлипы, а трава под ногами словно бы увлажнилась от всех пролитых этим вечером слез, и если бы не Канкуро, отправившийся с ней, и статус официального представителя Суны, пришедшего выразить глубочайшие соболезнования, то Темари бы давно сбежала, предпочтя зависнуть на крыше какого-нибудь дома в ожидании окончания всей этой гнетущей официальной части.

Ей, как офицальному послу, полагалось стоять с прямой спиной, показывая всем вокруг нерушимость их с Конохой союза и готовность Суны помочь и поддержать. И они с братом стояли, только вот Темари периодически ежилась от холодного ветра, обхватывая себя руками и явно чувствуя себя не в своей тарелке. Когда они получили известие с печальными новостями и предупреждением о вновь активизировавшихся Акацуки, первым ее порывом было рвануть в Коноху, даже не спрашивая разрешения, в тот день всю усталость с нее сняло как рукой, и она сама не могла себе объяснить своего порыва до того момента, как не увидела Шикамару, на которого то и дело косился ее взгляд.

Он стоял рядом со своей командой абсолютно безучастный и отстраненный, словно бы мысленно он где-то совсем далеко не здесь.

Да и она, признаться, тоже была не здесь.

Она помнит тот день, когда, высоко вздернув подбородок и закинув ногу на ногу, сидела напротив него возле реанимационной палаты, в которой находились его друзья в тяжелейшем состоянии. Она помнит его ссутулившуюся спину, помнит, как он от нервов не находил себе место, и, пожалуй, даже слишком хорошо, помнит свой циничный комментарий. Позже Канкуро цокал языком и не раз говорил ей, какая она дура:
- Пацану сколько? Тринадцать? Чего ты от него вообще ждала? Не удивительно, что парень расклеился - это же его первое задание и сразу такое ответственное. Черт, Темари, его друзья чуть не погибли! И что ты ему сказала?

- Я сказала ему, что с виду он мужчина, но на деле у него просто кишка тонка, - тихо буркнула Темари себе под нос, прикидывая, что если Канкуро не заткнется в ближайшие пятнадцать минут, она обязательно стукнет его по голове чем-нибудь тяжелым.

Канкуро всю оставшуюся дорогу до Суны сокрушался, размахивал руками и чуть ли не на пальцах объяснял сестре, что просто неправильно было говорить пацану, чьи друзья едва выбрались с того света, что жертвы на заданиях - это нормально. Темари, конечно же, не стукнула его по голове (хоть и крайне удивилась благородным порывам братца, сцепившегося по прибытии в Коноху с десятилеткой и едва не устровшим массовую драку из-за ерунды) - знала, что есть доля истины в его словах, но и вслух она никогда не признается даже самой себе, что поступила неоправданно жестко с пацаном, который с задорной ухмылкой легко отдал ей победу на треклятом экзамене.

Она прикрывала глаза, прокручивала раз за разом тот момент в голове и пыталась понять, почему она позволила себе все эти слова, словно перед ней не парень, на чьи плечи легло не по-возрасту сложное задание, а ее братья, в очередной раз нашкодившие и отказывающиеся признаваться. Возможно, потому что это были не ее люди. Возможно, потому что сама она уже видела смерть. А возможно, потому что сама бы она ни за то не позволила товарищам неоправданно рисковать своей жизнью, сражаясь против таких сильных противников. Или, может быть, все дело в том, что она видела потенциал в этом до жути ленивом парнишке?

Но она также хорошо помнит слова Нара-старшего, несущие ту же мысль, что и ее, но не бившие по самому больному, хорошо помнит, как сотрясалась спина Шикамару, раздавленного собственной беспомощностью. Темари закрывает глаза и видит, как слезы катятся из его глаз и он даже не пытается их сдерживать - она хорошо это помнит, потому что ей до сих пор жжет горло от стыда за те слова.

Сейчас, почти три года спустя, Шикамару вновь напоминал ей того тринадцатилетнего парнишку, но как будто надлом в нем стал еще сильнее. Всю церемонию она косилась в его сторону, удивленно отмечая, что в этот раз на лице парня хотя бы нет слез, но все же ей после десятков совместных миссий и часов, проведенных рядом с ним, казалось, что все далеко не так просто.

Три года назад она решила для себя, что учила его жестокой и суровой правде о жизни шиноби, и уверенно оправдывала себя этим. Сейчас же, глядя на то, как Коноха прощается с любимым учителем, любящим мужчиной и заботливым дядей, Темари как никогда хорошо поняла, какой дурой была три года назад.

Жертвы никогда не были чем-то нормальным даже для жизни шиноби. Они были глубокими дырами в груди, которые ничем не залатать.

В конце церемонии Канкуро, всучив ей букет белых цветов, растворился в толпе в одно мгновенье - кажется, сбежать планировала не она одна, и братишка бессовестно ее опередил в этом. Глубоко вдохнув, она направилась к мраморной плите, чтобы возложить цветы на холодный камень.

Шикамару стоял чуть поодаль, словно бы не замечая никого вокруг - ссутулился, глядя себе под ноги и бездумно щелкал дурацкой зажигалкой. Темари расправила шелковую ленту, которой были перевязаны цветы, сочувственно кивнула какой-то плачущей женщине, и наконец-то нашла в толпе взглядом брата, тот с серьезным видом беседовал о чем-то с поникшим Кибой, и неожиданно Темари поймала себя на мысли, что без брата и его поддержки чувствует себя неожиданно уязвимой сейчас в этой деревне, где провела за последние годы столько времени, что еще немного и она назовет это место вторым домом.

Она делает несколько неуверенных шагов и почти вплотную подходит к Шикамару. Тот поднимает на нее взгляд лишь на секунду, а затем резко отворачивается в сторону, но этой секунды Темари хватило, чтобы увидеть то же, что тогда, в больничном коридоре - потерянный и виноватый взгляд, словно бы он один виноват во всех бедах этого мира.

Она вздыхает и косится на него, словно ожидая, что он первым нарушит это проклятье молчание и сделает хоть какой-то шаг ей навстречу, приняв ее поддержку, ноо Нара не двигался, продолжая щелкать зажигалкой и пялиться на огонек - монотонный звук начинал бить по нервам Темари, и она снова делает глубокий вдох.

Шикамару остервенело продолжает щелкать зажигалкой - Темари видит, что его ноготь уже почернел, соприкасаясь с огнем, и в голове мелькает догадка, что так он себя наказывает.

Затем она делает еще один вдох. И еще, но Шикамару так и продолжает смотреть на этот огонек, словно бы сейчас никакой Темари рядом с ним и не стоит и будто бы она пустое место.

И с каждым щелчком злость в ней просыпается все сильнее, вспыхивает, как огонек на этой самой зажигалке, разгораясь все сильнее внутри нее - она всю жизнь ставила на ноги братьев подзатыльниками или крепким словом, всю жизнь вытирала им сопли, и сейчас она вновь почувствовала себя той двенадцатилетней девочкой, на чьи плечи легли обязанности няньки для двух балбесов - и эта девочка требовала немедленно прекратить этот глупый удушающий мазохизм.

- Хватит Шикамару, - резко шипит она и перехватывает его запястье, сжимает, заставляя выпустить зажигалку, но он лишь мертвой хваткой держится за холодный металл, словно это единственное, что у него осталось. Темари склоняется к нему, понижая голос и стараясь не привлекать лишнее внимание - оно ей ни к чему. - Хватит. Твой наставник мертв, этого не изменишь. Он погиб на миссии, как шиноби, а что ты делаешь? Собираешься похоронить себя вместе с ним? Ты же не…

Она не успевает договорить.

Резким движением Шикамару выдергивает свою руку из ее пальцев и отшатывается, словно бы его с ног до головы кто-то облил ледяной водой. Он поднимает голову и в его обычно ленивом взгляде она видит не привычную усмешку или даже не отчаяние и вину - она видит ледяную стену, что только что начала выстраивать между ними сама же, своими же руками.

- Тебя забыл спросить, посол. - Его тихий голос бьет ее так, что дыхание перехватывает, она смотрит на него широко раскрытыми глазами и понимает, что похоже опять облажалась. - Возвращайся домой, мне твои уроки жизни поперек горла стоят еще с тринадцати лет.

Его плечи опускаются еще ниже после этих слов, а сам он, развернувшись и еще раз щелкнув зажигалкой на прощанье, направился прочь от нее в сторону своих друзей - блондинку звали Ино, а толстяка, кажется, Чоджи. Они сразу же закрывают его плечами, словно бы пряча от чужих - от ее - глаз.

Темари остается стоять в одиночестве, ее губы трогает легкая ухмылка и она едва шевелит губами, бормоча себе под нос:
- Надо же, маленький гений вырос.

Обернувшись, Темари сталкивается взглядом с Канкуро, брат удивленно приподнимает брови, и Темари отчетливо читает в его взгляде: что, опять облажалась, сестра? На это она лишь молча машет ему рукой, призывая отстать от нее и не лезть в душу, и резко развернувшись на каблуках она быстрым шагом направляется прочь с кладбища.

Шикамару верно отметил - она посол, и она здесь не для нравоучений и сочувствия, у нее есть обязанности, а вот желания оставаться в деревне еще на один день - нет. Поэтому, уверенно заходя в резиденцию Хокаге, она была настроена хоть до глубокой ночи просидеть, но решить все вопросы сегодня.

Только вот в этот день никто не был настроен работать, и все вопросы решались непривычно быстро и без лишних долгих расшаркиваний - Цунаде лишь устало кивала и благодарила за готовность Суны прийти на помощь в борьбе с Акацуки.

Уже через час Темари вышла на улицу. Возвращаться в гостиницу, где ее легко может отловить Канкуро и начать распрашивать по Шикамару, ей совершенно не хотелось - она и сама не понимала, почему именно рядом с этим парнем у нее никак не получается подобрать правильные слова. Скрестив руки на груди, она побрела по опустевшим улицам Конохи - кажется, вся деревня скорбела по Асуме. Темари бесцельно шаталась по знакомым улицам и переулкам, надеясь, что прохладным ветром ей надует способ решения ее проблемы и слова извинения, которых у нее не находилось.

Завернув за угол одного из переулков, она едва не врезается в высокую блондинку:
- Ой, прости… Ино?

Темари вспоминает, что видела длинный блондинистый хвост на кладбище и мгновенно выпрямляет спину, мысленно проклиная свою удачу - конечно, сейчас Яманака ее непременно осудит за обиду, нанесенную Шикамару. Лучше уж было направиться в гостиницу к Канкуро, чем встретить девочку из команды погибшего Асумы и по совместительству еще и лучшую подругу Шикамару.

- Не думала встретить тебя здесь, - сухо комментирует Темари.

Взгляд ее то и дело скользит по лицу девушки напротив, а перед глазами стоит ссутуленая спина Шикамару, и ей отчаянно хотелось узнать, как он сейчас, после того, как Темари разворошила ему еще на начавшую затягиваться рану.

- Если ты пришла высказать мне пару ласковых за Шикамару, то избавь. - Лучшая защита - это нападение, верно? Поэтому она скрещивает руки на груди и смеривает Ино уверенным взглядом, будто бы это не Темари парой часов ранее серьезно облажалась. - Хотя знаешь, мне интересно, он у вас теперь всегда такой агрессивный или это мне повезло? Я пыталась привести его в чувство, а он совершенно не понял меня. Боюсь, он сожжет себя целиком этой дурацкой зажигалкой рано или поздно.

зуко, к своему сожалению или счастью [ ведь порою неведение спасает от разочарований и позволяет надежде все еще отчаянно трепыхаться где-то прямо под ребрами, пускай когда-то туда загоняли нож ], так и не научился понимать азулу. когда она говорит правду? когда пытается обмануть его? и стоило бы, конечно, упомянуть, что обмануть брата она пытается в девяносто процентах из ста. но зуко же все еще упрямо хочет надеяться на эти хрупкие десять процентов [ почему? зачем это ему? ], в которых она говорит с ним искренне, а по кончикам пальцев не пробегает шаровая молния. они ведь семья. брат и сестра. у них должно быть куда больше взаимопонимания и доверия друг к другу. должно... зуко же лишь устало выдыхает, когда думает об азуле, чувствуя, как горячий воздух приятно согревает горло. с сестрой никогда не было просто. а уж сейчас, когда ее же собственный разум пытается причинить ей боль и искажает восприятие реальности... это сложно. но одно молодой хозяин огня знает точно —  он не откажется от нее, не запрет в холодных подвалах вместе с озаем, а постарается излечить те раны и ожоги, которые азуле нанес не только их отец, но и она сама.  позволит ли она ему это?

                                           братишка зузу всегда был слабее соей младшей сестренки, которая была в разы талантливее.
                                            но именно братишка зузу готов смотреть ей в глаза, видя в ней просто родного и любимого человека,
                                                                              а не воплощение своих амбиций и прекрасное_исполнительное_жестокое оружие.
                                               
прикосновение чужих пальцев к его рукаву, казалось бы, самое обычное и ничего не значащие, но это не так. вызывает удивление, заставляет подавить невольную улыбку, что едва не тронула губы, лишь усилием воли, не позволяя сестре заметить изменения в своем поведении. они с азулой практически никогда не прикасались друг к другу, а объятий с сестрой зуко и вовсе не помнит [ куда чаще он дрались // им было известно лишь это ], словно подобное выжгли из него насильно. чувства для азулы — это слабость. от них нужно избавляться, а семейные связи всегда можно легко порвать, если родственник не оправдывает общих ожиданий. ее единственным предметом восхищения и привязанности всегда был отец [ как ему удалось взрастить в ней такую преданность? ], а у того напрочь отсутствовала эмпатия. и, как следствие, не было ее и у азулы. зуко как-то говорил о сестре с матерью, но просил пока что не настаивать на встрече. лишь когда он поймет, что сестра достаточно стабильна и способна вынести это, то тогда он позволит им увидеться и наконец-то поговорить друг с другом.  и хотелось бы верить, что сестра наконец-то признается не только себе, но и матери, что ей не хватало той материнской ласки и заботы, которой урса ее лишила.

сам же зуко не просит у матери советов, так как она не видела, как они росли без нее, как взрослела и менялась азула // зуко и сам этого не знает, проведя вдали от сестры три года.  у урсы была своя семья в то время. и как бы зуко не любил мать, как бы ему не хотелось вновь обнять ее, но что-то между ним, азулой и урсой было утеряно уже навсегда. они могут попытаться склеить обломки, но годы проведенные без матери им это не заменит. слишком поздно.

зуко наплевать на то, что подумают другие, если увидят их вместе. он не дурак. и прекрасно осознает, что о возвращении азулы уже поползли те самые слухи, которые удавкой затягиваются на его горле все сильнее, что они уже выбрались за пределы дворца, а кто-то даже может попытаться использовать фигуру сестры для оправдания очередного покушения. что успокаивало? азула не любит, когда ее используют.  и даже если бы она хотела устроить мятеж и свергнуть нерадивого братца, заняв его место, но о чем она, как она говорит, даже и не думает, то она явно бы была оскорблена тем, что ей не позволяют сделать этого самостоятельно. азуле не нужно, чтобы другие дрались за нее. хватило бы и страха.

—  дядя айро спрашивал про тебя. —  как бы невзначай говорит зуко, продолжая идти вперед. он игнорирует взгляд своих стражников и мимо пробегающих слуг, стараясь быть спокойным, а также делает вид, что это обычное дело. он и азула должны поверить в то, что подобные прогулки по дворцу нормальны, что она здесь не пленница, а эти стены, что впитали в себя слишком много чужой ярости и боли, все еще остаются для нее родным домом, в котором ей рады.

                                            зуко уже был в изгнании. и подобной судьбы для азулы не желал.
но чего же он тогда хотел? если честно, то он ничего от нее и не ждет. если только... хотя бы пару часов спокойствия и ощущения того, что они и правда не чужие друг другу люди. в тех трактатах, которые зуко сейчас изучает, чтобы стать достойным правителем для своего народа, тема семьи поднимается довольно часто. и ему, как хозяину огня, не стоило закрывать глаза на тех людей, которые находятся к нему ближе всего.

они медленно идут по дворцу к выходу на тренировочные площадки и зуко словно бы дает им обоим время на то, чтобы запомнить это момент и насладиться им. самая обычная прогулка без желания убить друг друга. никакой опасности. они дома. они снова вместе. когда же они наконец-то выходят на улицу, то зуко легким движением руки отбрасывает убранные в высокий длинный хвост волосы за спину [ а ведь когда-то ему и дяде пришлось отрезать собственные волосы в знак отречения ] и снимает ханьфу, укладывая его на толстые перила из красного дерева, прежде чем перемахнуть через них  — эти самы перила — на им обоим знакомую тренировочную площадку. здесь они тренировались с самого своего детства. зуко помнит наставления учителя также четко, как и насмешки азулы. эта площадка воспитывала в нем уверенность в себе, а затем также быстро ее и ломала. здесь он впервые почувствовал себя истинным принцем, когда наконец-то смог повторить прием за учителем. они давно не были здесь вдвоем одновременно. непривычно. отчего-то зуко думает о том, что будь их семья хоть немного другой, то это место было бы любимым у него с сестрой, а также оно бы не ассоциировалось у него, по большей часть, с чувством собственного бессилия и боли. что ж... вполне возможно, что они все еще могут что-то исправить и создать новые воспоминания.

— навевает воспоминания, да? — улыбается зуко, осматривая тренировочную площадку.

азула всегда выбирала путь силы. она иного и не знала. быть сильной  это значит быть увиденной и признанной. сила означала выживание. сила — это власть. и она видела, как озай относился к зуко еще до его изгнания, как он презирал его за то, чего у него не было, в отличии от азулы, и невольно перенимала эту модель поведения. зуко должен был быть подавать ей пример, быть лучшим, но вместо этого озай лишь говорил о том, как сын его позорит, как он слаб и бесполезен.  озай сделал ставку на азулу и это, признаться честно, спасло зуко. можно даже сказать, что сестра пожертвовала собой, отдав себя озаю, тогда как зуко заново учился быть самим собой, а решения принимать без оглядки на отца. зуко все еще слишком отчетливо помнил, как закрывался в своей комнате и, когда его никто не видел, плакал. слезы были недопустимы, но он ничего не мог с собой поделать, чувствуя себя чужим в своей же собственной семье. он пытался спрятаться от родного отца в объятиях матери, думая, что он неправильный, если уж отец не хочет даже смотреть на него.

                                            но сегодня думать об озае не хотелось.
                                                           они здесь не для этого

сегодня все точки ци азулы  были разблокированы. и зуко помнил одно важное правило из множества, которым научил его дядя, что не стоит копить огонь в себе. от него нужно избавляться. а еще, зная азулу, с ней не получится поиграть в поддавки. она это заметит и лишь еще больше обозлится. зуко же не просто так вывел сестрицу погулять. он хотел, чтобы она выпустила на волю все то, что сейчас скопилось внутри нее, а также вспомнила о том, кто она такая, кто он такой, что они все еще семья. пускай неправильная, переломанная и отравленная недоверием вперемешку с безумием, но они все еще семья. сбежит? он верит ей. он верит в нее. как когда-то катара поверила зуко, так и он хочет дать этот шанс азуле. и даже если она не оправдает его надежд сегодня, то продолжит завтра, а там наступит и послезавтра. зуко, как и было сказано ранее, не откажется от сестры.

она нападет без предупреждения [ азуле оно попросту не нужно // это лишь распаляет интерес ], выбрасывая правую руку вперед, упираясь ногами в холодный камень, и выстреливая в девушку мощным потоком огня от которого по костяшкам пробегает тепло, а в кожу тут же впиваются колкие искры. но этого мало... зуко подпрыгивает и проводит серию быстрых ударов, направляя в азулу мощные выбросы пламени, которые лижут камень под ее ногами, опутывают ее ноги, скользят выше, по бедрам, желая укусить и обжечь. левый глаз зуко так и не стал видеть лучше, часть картинки у его всегда немного смазана, так как он не способен нормально открыть поврежденный глаз, но он уже привык к этому, а потому сестру он видит достаточно четко. еще удар. снова. как их учили? всегда нужно нападать лишь с чувством и желанием убить соперника. зуко убивать азулу не собирался, но и смягчать правила боя не собирался. только не с ней. это стало бы для нее оскорблением. они равны. и зуко признавал силу азулы, готовый принять от нее каждый удар и вспышку молнии.

— неужели ты растеряла форму? —  всего лишь беззлобное поддразнивание.
ведь он знает, что такие как азула вряд ли хоть когда-то станут слабее.

[indent] Канкора. Голем, который видел этот город еще тем юным существом, который только врастал своими корнями в этот мир. Канкора. Старая перечница, что вела дружбу с одним отродьем изнанки. Той ее части, в которую обращались лишь самые отчаянные или откуда они выходили сами, видя разрывы между реальностями. И под конец, отчего-то странная подруга, которая умудрялась как-то терпеть и дружить с одним, довольно своенравным, демоном.

[indent] Баамон не церемонился с женщиной - не жалел седин старой клячи. Да и какие седины, если она уже больше столетия не краситься?!  А еще Баамон был нагл с ней, хотя она ему это прощала. Даже то, что он якшается с вампиршей, используя ее тело и душу как подпитку и лакомый, желанный кусок, который достанется, стоит только той оплошать.
А еще молодому, в отличии от самой големы, демону, нравилось доводить ту до икоты и негодования, являясь в ее подвальную комнату без какого-либо на то разрешения. Например так, как это произошло именно сейчас. Мужчина одернул рубашку, поправил волосы и улыбнулся.
- Канкоора, - тянет демон, продолжая сиять улыбкой, делая несколько шагов к женщине и легонько касаясь ее щеку губами. Ни флирта, ничего, лишь приветствие меж друзьями. - Ты этого не сделаешь, тебе ведь не с руки будет, если будут знать, что к тебе является демон. - и пусть люди знали о том, что они есть, вот эти странные магические существа, но все же некоторые из них предпочитали скрывать свое я. Например как Канкора. Которая правила городом тайно. Благом было то, что мэр у них маг, так что не страшно, и все же он предпочитал появляться в ее комнате сразу же, без лишней и ненужной вежливости как стука в дверь.

[indent] - Тебя это коробит? - смеется он, осматривая привычный интерьер комнаты, поправляет рукава подвернутые и садиться в кресло, подпирая щеку кулаком, склонив голову, позволив себе вздохнуть и проявиться части своей силы. Надломленный левый рог как напоминание обещания того, что он когда-то давал, ведь ощущал часть себя в этой комнате.
- Что тебя волнует, Канкора? - не видел он смысла называть ее человеческим именем. - Не проблемы ли с магическим балансом? - все твари, люди, существа, что хоть как-то были завязаны на магии этого города отчетливо ощущали, что с ней происходят какие-то проблемы. Вот только никто не знал точно, что происходит и как это все решить. Хотяяя...

[indent] Баамон пристально смотрит на женщину перед собой, щурит светлые глаза.
- Говори. - голос меняет интонации. Пропадает игривость, просыпается сталь, холодность, суровость. Истинный демон, чьи крылья тенью лежат по креслу и полу, чьи рога загибаются назад, от кого веет мощью, пусть он и немногим слаб кристального голема, сидящего в кресле напротив.

[indent] - Если бы что-то не произошло серьезного, вряд ли бы ты меня звала, ведь так. - хвост лениво лежит, свесившись вниз. Лишь острый шип кончика нервно дергается. Даже при Ши, Вернон не позволял себе так явно проявлять свою сущность. Почему доверят тогда Элис? Осколок рога был у того залогом, а еще высшим признаком доверия.
Когда он оставлял его у нее, то поклялся выполнить все, что та только пожелает. Потому что она... Она стала другом, она спасла ему тогда жизнь, помогла уйти обратно в изнанку, подлечив от ран. И теперь, кажется, время пришло выполнять обещания.

“Ты что, в ванной?”
Наверное, не этот вопрос нужно задавать первым, когда звонишь 22-летнему пилоту в два часа ночи. Но Тото из тех, кто не звонит просто так. Да и принципал Мерседес не думал первым услышать шум воды вместо сонного голоса.

До гонки было чуть больше 48 часов, и со стороны Тото это был отчаянный шаг. Положительный тест Льюиса - и Вольфф лишился своего сильнейшего пилота.
Сессия в том году вообще была больше похожа на русскую рулетку - никогда не знаешь, по кому ударит пандемия в следующий раз. Да и гонки проходили в беспрецедентных условиях.
Когда слишком многое завязано на одном - или двух, - людях, хорошо чувствуешь слабые места системы.

“У Льюиса положительный тест. Нужен пилот на замену,” - без лишних экивоков говорит Вольфф, - “ты готов?”

Конечно же Джордж был готов.

Джордж уже давно был готов, ещё когда оказался в офисе Тото впервые: костюм, плохо сидящий по фигуре, смешные брови и голодный взгляд огромных голубых глаз.
Тото он, этот взгляд, был очень хорошо знаком: так выглядело плохо скрываемое отчаяние. Он когда-то видел такой же в зеркале.

И Тото дал ему шанс. И Джордж не заставил его об этом жалеть.

И сейчас некогда 17-летний мальчишка отчаянно выжимал все соки из своего болида в Уильямс, который, откровенно говоря, был очень плох. И все это знали. Но Расселл не сдавался - и Тото наблюдал за ним с одобрительной улыбкой.
Многие ломались ещё в Ф-3, оставшихся добавила Ф-2. И если твой папа не покупал тебе место в кокпите, то для попадания в действующую команду Ф-1 нужно было быть просто идеальным.
И мальчик с фермы старался им стать.

Вольфф не рисковал. Мерседес не нужна была репутация безумцев, которые выстрелили в одном сезоне и исчезли в следующем.
Стабильность, качество, рост над собой - это Мерседес. Человек, за чьей спиной миллионы, не будет покупать машину, чьи моторы в Ф-1 то выигрывают гонку, то ломаются и сходят с трассы. Мотор должен быть надёжным, рассчеты точными. И чтобы показать эту сторону команды, нужен правильный гонщик. Спокойный, вежливый, элегантный - но в это же время хладнокровный, смелый, с аналитическим складом ума.
Джордж Расселл идеально ложился в идеальную картину мира Тото Вольффа. Не такой своенравный, как Льюис или Нико, амбициозный и очаровательный по сравнению с Валтерри.
Всё, что нужно было - дать ему хорошую машину и возможность показать себя.

Так и случилось. Когда после напряжённой подготовки, Джордж сел в болид Льюиса, который не был целиком настроен под него и явно не предполагал для гонщика такие длинные ноги, почти взял поул и уж наверняка одержал бы победу, если бы не ошибка команды.
Неудача.

Но она самая большая фанатка Формулы.

---

Прошел почти год. И ябедная пресса наконец-то успокоилась, прекратив обвинять Тото в том, что он намеренно “тормозит” молодого, перспективного гонщика Расселла, маринуя его в Уильямс после того, чему все стали свидетелями в гран-при Сахира. Но Тото было все равно, он был слишком давно в этом бизнесе, который из-за внимания прессы иногда превращался в клоунаду.
Но эта клоунада приносила деньги и фанатов, приковывая внимание самых разных аудиторий. Бизнесу это было выгодно. Ровно как и любое обсуждение публикой внутренней кухни Мерседес: люди любили теории заговоров, коварные планы и злодеев. Тото был не прочь стать последним - с давлением прессы он давно научился справляться.

Зандворт. Нидерланды. Трасса на побережье Северного моря со своими холмами и “оранжевого армией” совершенно безумных фанатов Ферстаппена. Ожидаемо - его первое место. Оставшийся подиум - за Мерседесами, но, увы, с серьёзным отрывом.

Тото смотрит на часы и по сторонам. Шум публики наконец-то утих, на паддок медленно опускалась вечерняя прохлада.
Сегодня все слишком устали, и хоть до гонки в Монце всего ничего - все ночуют здесь.

Гоночные инженеры суетятся в боксах, и Тото задерживается около но них, чтобы поговорить со старшими насчёт перевозки: оборудование для контроля телеметрии только-только приехало Мерсам и улучшило собираемую статистику пилотов - поэтому боссу очень не хотелось, чтобы с ним что-то случилось по дороге в Италию.
Огромные боксы в чёрных чехлах выстраиваются один за другим, чтобы совсем скоро отправиться в раскрытый зев трака.

Похлопав по плечу собеседника, и убедившись, что все под контролем, Тото отправился дальше по питлейну в самый конец, где стояли боксы Уильямс.
Люси прислала сообщение ещё пару часов назад, что выполнила просьбу своего босса - разыскала молодого Расселла и передала ему сообщение, что с ним хотят поговорить тет-а-тет.

Тото не сомневался, что Расселл будет его ждать в условленном месте, британец отличался пунктуальностью, и это нравилось Тото. Это было очень по-мерседесовски.

В боксах Уильямс не так оживленно, как в Мерсах. Болид стоял наполовину накрытым, и напоминал о сегодняшнем DNF для Джорджа: крайне обидно было сойти на 70 кругу из 72.

Торгер замечает молодого гонщика сразу: на нем уже не было фирменного комбинезона Уильямс, но выглядел он все также раздавленно. Тото приободряюще улыбается ему, пожимая руку и хлопая по плечу.

— Это была хорошая гонка, - говорит Тото, увлекая молодого гонщика за плечо в сторону от боксов и чужих ушей. Туда, где стоят огромные коробки в чехлах других команд.

Тото не лукавил: если бы не неисправность болида, Джордж мог бы крепко усесться в очковой зоне, показывая вновь свой отличный темп и стабильность от гонки к гонке. Если бы это было не так - Тото бы не стал лукавить.

Джордж худой, и даже через лёгкую куртку Тото чувствует его острое плечо. Круги под глазами выглядят болезненно, но, надо сказать, выглядеть здоровым после тяжёлой полуторачасовой гонки впринципе трудно.

— У меня есть для тебя две новости. Плохая в том, что ты теперь гоняешь против Льюиса, - по лицу Тото обычно было трудно понять, шутит он или нет. В закоулке, где они стояли на расстоянии метра друг от друга, это, пожалуй, могло выглядеть даже зловеще.
— Хорошая новость, - продолжает Тото неторопливо, упершись одной рукой в бок и глядя на Джорджа пронизывающим взглядом, — ты теперь в Мерседес.

[indent] это словно бы уже когда-то было...

странное чувство зарождается в сердечных камерах харуно, когда она вспоминает об уже давно минувших днях, которые никому из них никогда уже не вернуть. и тогда, будучи еще всего лишь маленькой девочкой, что захлебывалась в слезах от терзающей ее душевной боли, она так отчаянно хотела уйти следом за саске, которого в те дни съедала ненависть порожденная местью и горем утраты. эмоции. в тот день она поддалась своим нелепым и детским чувствам, позволив им контролировать ее разум, а также совершенно не думала о последствиях. сакура не думала о родных и близких, которые были у нее тогда, совершенно забыла о наруто, а также, будем откровенны, не думала она и о самом саске. в тот момент харуно сакура думала только лишь о себе. почему? ответ был довольно прост — она была ребенком. и она всего лишь не хотела терять того самого мальчика, который ей тогда нравился. глупая. наивная. она не была способна понять его боль. она ничем не могла быть ему полезной. ей просто не хотелось его отпускать. и это было то единственное, что она знала на тот момент. теперь же сакура вновь пытается уйти следом за парнем из клана учиха, но только вот обстоятельства теперь совершенно иные, пускай и частичка эгоизма все еще присутствует. и в этот раз саске был лишь тем самым поводом, который мог дать ей исполнение ее собственных желаний, а не самим желанием. в этот раз сакура и вовсе ни о чем не просила. она ставит парня перед фактом, озвучивает ему свое решение, не плачет, с ее губ не срываются эти приторные слова о чувствах, что уже обратились в перегной, а также и не жаждет уйти с ним вместе лишь потому, что он ей нужен. все не так. теперь уже харуно сакура не цепляется за саске в слепой надежде, что он ее заметит. это всего лишь бегство от самой себя. не более.

она могла бы попытаться выбить себе затяжную миссию в страну ветра, объясняя и аргументируя все это тем, что ей нужно проверить положение дел после ее последнего визита, так как обучение шиноби-медиков нужно строжайше контролировать, а лучше сакуры, объективно, если только это не тсунаде, варианта у них не будет, учитывая, что именно сакура и обучала новичков из суны всему того, что знает о медицине сама. а еще было бы неплохо поговорить с гаарой. в последний раз харуно вывалила на казекаге слишком уж много своих эмоций, которых она даже и наруто не показывала, но так и не поблагодарила его за то, что он помог ей вновь обрести свое собственное сердце и чувства, разрушив ее технику буквально изнутри. как у него получилось? сакура до сих пор этого не понимает. и это было удивительно... ни наруто, ни какаши, никто другой из ее друзей не смог этого сделать, сталкиваясь лишь с сильным сопротивлением со стороны харуно, а гарры это получилось как-то само собой, если не считать того, что она чуть было не напала на него. но отчего-то харуно выбирает не горячие пески и знойное солнце, а неизвестность в компании учиха саске. и в этот раз ей нужно не тепло и сострадание в смотрящих на нее глазах, а лишь спокойный холод, что кусает за самые кончики пальцев, который исходил именно от учиха. уйдя вместе с ним она могла бы раствориться в тенях, позволив себе на какое-то время и вовсе потеряться, надеясь, что в конечном итоге, пройдя по этому пути, она вновь обретет себя.

— я не настолько глупа. — раздраженно фыркает харуно в ответ. — в кабинете хокаге лежит письмо с официальной просьбой назначить меня твоим напарником, а в больнице же еще со вчерашнего дня все поставлены в известность о том, что меня не будет. и им придется с этим смириться. да и тсунаде-сама все еще в деревне. все будет хорошо. — а то саске так говорит, пускай и это немного льстило, как будто в конохе больше нет хороших медиков кроме харуно. да, конечно, она является одной из лучших, а к тому же и ученица пятой, которая уже превзошла своего учителя, но это не значит, что больше в конохе нет ни одного ирьенина. они справятся. да и что может случиться? все ведь под контролем. — к тому же... у шестого и совета, будем откровенны, даже и мысли не возникнет сделать из меня нукенина, а я не сбегаю в неизвестность. я всего лишь помогу тебе выполнить твою миссию. разве это запрещено? — сакура знает, что у нее есть некоторые привилегии, которые она успела накопить за эту пару лет своей службы на благо конохи, а потому решила воспользоваться всеми, решив, что наконец-то нужно побыть немного наглой. да и что это за правила такие, а? почему шиноби не может отлучиться из деревни и просто так? почему они заперты здесь? точнее... сакура знает ответы на все эти вопросы лучше прочих, но от этого ей не легче. контроль. за каждым из них. постоянный. но она помогала всем и каждому в этой чертовой войне, которая и без того оставила ее без родителей, спасла жизни многих из листа, пожертвовала ради этого и своей жизнью, но о чем знать другим и вовсе не стоит, а ее не могут отпустить на какое-то время. бред. а еще это злит. снова. все говорят об изменениях, о новом альянсе, о свободе и мире, но при этом все еще нельзя и шагу ступить без одобрения хокаге и совета.

наруто, наверное, будет злиться и даже обидится, но сакура все-таки надеялась на то, что в глубине души узумаки ее поймет. он ведь всегда ее понимал. и ей порою даже не нужно было озвучивать свои мысли, а он уже откликался на ее зов и протягивал руку. при мысли об этом у харуно всегда становится чуть теплее на душе, а после это чувство превращается в тяжелый камень, что мешает ей дышать. наруто был важной частью ее жизни. и она уже не могла без него. честно? харуно уже много раз сравнивала узумаки и учиха. сакура знает, что руки наруто всегда теплые, а его улыбка бывает не только искренней, но еще и фальшивой в те самые моменты, когда узумаки не хочет, чтобы кто-то лез ему в душу; у саске в глазах холод и тьма, но все-таки есть в нем и что-то искреннее, что он скрыть не в состоянии. и именно это сейчас и нужно было сакуре: его молчание, спокойствие, а также никакой напускной жалости. она вернется. они ведь с саске не собираются пропадать навсегда. это временно. и когда они вернутся, то сакура тут же пойдет к наруто, чтобы первому и сообщить об их возвращении, обнимет крепко, а после обязательно скажет мальчишке с голубыми глазами, что скучала по нему.

[indent] не справился...

сакура лишь понимающе и молча кивает в ответ, когда саске все-таки отвечает ей на вопрос об итачи, но ничего более и не говорит. и вовсе не потому, что не хочет или ей нечего сказать... она не может ему рассказать. на ее губах печать молчания. запрещено. временно. но ей нужно было это услышать. ей нужно было понять, что именно чувствует саске сейчас, а также ей действительно было важно услышать ответ на свой вопросы, чтобы попытаться найти решение и своей же собственной проблемы. а что же касается учиха, то... вполне возможно, что однажды она все-таки сможет предоставить саске информацию о его старшем брате, который не умер [ это и для нее было шоком ], а пока что же она лишь надеялась на то, что совет не будет препятствовать орочимару. так странно думать об этом... раньше имя этого змея вызывало ужас и ненависть, а теперь сакуре приходится работать с ним вместе, а также учиться у него многому, чтобы стабилизировать состояние своего пациента, которого ей доверили. и она бы не ушла, если бы не была уверена в том, что чужое дыхание стабильное, а процесс физического и духовного разложения приостановлен. да и о чем ей переживать? она никогда не будет знать всего того, что знает орочимару, а потому за старшего учиха можно будет не переживать. в этой ситуации стоило переживать лишь за младшего, что вновь был обманут, так как лист не позволяет ему об этом узнать. увы, но сакуре все-таки придется молчать. еще слишком рано. они оба нестабильны. хотя, если уж так подумать, никто ведь не запретит ей сделать этого за пределами конохи и подальше от совета, который до этого пытался контролировать каждое ее действие, чтобы исключить любую утечку информации об учиха итачи. что ж... это было лишь еще одной причиной для того, чтобы сбежать на какое-то время подальше от всех этих секретов и запретов, что лишь сковывают и перекрывают доступ к кислороду.

[indent] — это и хорошо.

сакура не хочет возвращаться в коноху так долго, как это только возможно для нее сейчас. люди в деревне ее раздражают [ лишь рядом с узумаки ей было спокойно, но она не может постоянно давить на него своим присутствием, так как и самой становится тяжело от этого ], а забыться в работе уже не получается. и мягкие попытки хокагэ отстранить ее от затяжных и сложных миссий, думая, что ей это поможет, делают все только хуже. она ведь все видит, понимает, но просто ругаться уже не хочется. ей нужно сменить обстановку. сакура хочет все-таки посмотреть на тот мир, который им обещал альянс; сакура хочет увидеть глаза людей, что сейчас вновь выстраивают свою жизнь заново; сакура хочет своими глазами увидеть и то, что гонит саске из деревни прочь, превращаясь в затяжные путешествия, которые превращают учиха лишь в ту самую тень, которую она периодически видит в полумраке своей комнаты, когда картинка перед глазами уже смазывается от усталости, но она все заставляет себя не спать.

[indent] — кстати... как твоя рука? фантомные боли больше не беспокоят?

она слегка оборачивается в сторону парня и бросает короткий взгляд на его руку, а точнее на то место где она должна была быть. странное ощущение. но по учиха даже и не скажешь, что чего-то не хватает. саске, как казалось харуно, даже и дискомфорта никакого по этому поводу не испытывает [ или не показывает этого другим ], хотя она все еще не до конца понимает, а почему саске все-таки не стал восстанавливать себе руку. самоистязание? искупление грехов? от этого шрамы на спине и самой харуно начинают ныть. она бы могла убрать их уже сотни раз, но почему-то не позволяет себе сделать это. напоминание. о чем именно? о реальной жизни шиноби, о потерях, о боли, о долге, о чужой лжи и предательстве. сакура отводит взгляд от саске и устремляет его к горизонту, надеясь, что парня все-таки ничего не мучает, а если же что-то подобное и есть, то он сможет ей об этом сказать. она ведь может помочь. теперь уже... может. забавно... но в детстве сакура всегда смотрела только на саске, а также на его ровную спину, которую всегда видела перед собой, так как она была не ровня им с наруто. смогла ли эта девочка догнать идущих впереди нее товарищей по команде? смогла ли она помочь им хоть чему-нибудь? сакура лишь устало выдыхает, когда вновь думает об этом, а где-то на самом краю подсознания она вновь слышит то самое слово, которое помнит до сих пор. какое именно? раздражаешь. интересно... а что теперь саске о ней думает? какой он ее видит? порою сакуре искренне хотелось его об этом спросить, но всякий раз она одергивала себя. к чему эти вопросы? девочка с розовыми волосами больше не смотрит в антрацитовые глаза с восхищением и трепетом, а всего лишь идет рядом с ним, дышит ровно, а сердце больше не сбивается с привычного ему ритма.

                                                           — и может расскажешь мне о деталях своей миссии? что мне стоит знать?   
они не ходили с саске на совместные миссии уже очень и очень давно. последняя, кажется, если думать именно о совместном выполнении задания, была еще в пору их юности, когда они все были генинами, а мир еще не открылся ребенку со своей самой неприглядной стороны. и тогда сакура совершенно ничего не умела, а тсунаде еще не стала ее наставницей. да, конечно, она многое знала и будучи генином, так как пыталась заполнить нехватку способностей обширными знаниями, могла отбить какие-то атаки противника с помощью куная, быстро анализировала ситуацию, но она не владела ни одной сильной техникой, которая могла бы ощутимо помочь ей или ее друзьям в бою. у той девочки не было каких-то особых клановых техник, а также она не была такой же меткой, как, например, тен-тен, а ли еще не пытался помочь ей с тренировками. она, как ей кажется, лишь путалась у них под ногами, пускай и узумаки утверждал обратное. но теперь же все было иначе. сакура была очень сильным шиноби, которого многие уважали и побаивались, а она могла защитить не только себя, но и многих других. и тем не менее работать в паре с узумаки ей явно было привычнее, так как они уже знали все привычки и техники друг друга, предугадывали действия, а о доверии и речи не шло, так как сакура всегда знала, что наруто ее прикроет, как и она его. сакура знала каждое движение узумаки, каждую технику, а также научилась подстраиваться под его стиль боя. а как они будут работать с саске? сакура невольно напрягается, когда чувствует на себе чужой взгляд. и он действительно для нее чужой. она привыкла к тому, как на нее смотрит узумаки, невольно успокаиваясь, когда чувствует на себе теплоту его взгляда, но с саске все иначе. все еще непривычно. и пускай она вновь впустила его в свою жизнь, в свой дом, но все-таки они друг друга не знают. что у него в сердце? что у него в мыслях? этого сакура не знает.

[indent] харуно сакура и учиха саске

харуно все еще не до конца понимает и осознает, что теперь на многие мили вокруг не будет никого. только они. вдвоем. сколько дней это продлится? неизвестно. но они еще никогда не оставались наедине так надолго. и у каждого из них за плечами свое собственное прошлое, а в трахее застряло так много невысказанных слов, которые они попросту не успели сказать друг другу. мир меняется. изменились и они. и нет больше той маленькой девочки с мечтами наивными и сахарными, а тому самому мальчику переломило хребет от его же собственной ярости. они совершали ошибки, но всякий раз вновь поднимались на ноги и шли вперед. куда? это покажет лишь время.

[indent] это словно бы уже когда-то было...

странное чувство зарождается в сердечных камерах харуно, когда она вспоминает об уже давно минувших днях, которые никому из них никогда уже не вернуть. и тогда, будучи еще всего лишь маленькой девочкой, что захлебывалась в слезах от терзающей ее душевной боли, она так отчаянно хотела уйти следом за саске, которого в те дни съедала ненависть порожденная местью и горем утраты. эмоции. в тот день она поддалась своим нелепым и детским чувствам, позволив им контролировать ее разум, а также совершенно не думала о последствиях. сакура не думала о родных и близких, которые были у нее тогда, совершенно забыла о наруто, а также, будем откровенны, не думала она и о самом саске. в тот момент харуно сакура думала только лишь о себе. почему? ответ был довольно прост — она была ребенком. и она всего лишь не хотела терять того самого мальчика, который ей тогда нравился. глупая. наивная. она не была способна понять его боль. она ничем не могла быть ему полезной. ей просто не хотелось его отпускать. и это было то единственное, что она знала на тот момент. теперь же сакура вновь пытается уйти следом за парнем из клана учиха, но только вот обстоятельства теперь совершенно иные, пускай и частичка эгоизма все еще присутствует. и в этот раз саске был лишь тем самым поводом, который мог дать ей исполнение ее собственных желаний, а не самим желанием. в этот раз сакура и вовсе ни о чем не просила. она ставит парня перед фактом, озвучивает ему свое решение, не плачет, с ее губ не срываются эти приторные слова о чувствах, что уже обратились в перегной, а также и не жаждет уйти с ним вместе лишь потому, что он ей нужен. все не так. теперь уже харуно сакура не цепляется за саске в слепой надежде, что он ее заметит. это всего лишь бегство от самой себя. не более.

она могла бы попытаться выбить себе затяжную миссию в страну ветра, объясняя и аргументируя все это тем, что ей нужно проверить положение дел после ее последнего визита, так как обучение шиноби-медиков нужно строжайше контролировать, а лучше сакуры, объективно, если только это не тсунаде, варианта у них не будет, учитывая, что именно сакура и обучала новичков из суны всему того, что знает о медицине сама. а еще было бы неплохо поговорить с гаарой. в последний раз харуно вывалила на казекаге слишком уж много своих эмоций, которых она даже и наруто не показывала, но так и не поблагодарила его за то, что он помог ей вновь обрести свое собственное сердце и чувства, разрушив ее технику буквально изнутри. как у него получилось? сакура до сих пор этого не понимает. и это было удивительно... ни наруто, ни какаши, никто другой из ее друзей не смог этого сделать, сталкиваясь лишь с сильным сопротивлением со стороны харуно, а гарры это получилось как-то само собой, если не считать того, что она чуть было не напала на него. но отчего-то харуно выбирает не горячие пески и знойное солнце, а неизвестность в компании учиха саске. и в этот раз ей нужно не тепло и сострадание в смотрящих на нее глазах, а лишь спокойный холод, что кусает за самые кончики пальцев, который исходил именно от учиха. уйдя вместе с ним она могла бы раствориться в тенях, позволив себе на какое-то время и вовсе потеряться, надеясь, что в конечном итоге, пройдя по этому пути, она вновь обретет себя.

— я не настолько глупа. — раздраженно фыркает харуно в ответ. — в кабинете хокаге лежит письмо с официальной просьбой назначить меня твоим напарником, а в больнице же еще со вчерашнего дня все поставлены в известность о том, что меня не будет. и им придется с этим смириться. да и тсунаде-сама все еще в деревне. все будет хорошо. — а то саске так говорит, пускай и это немного льстило, как будто в конохе больше нет хороших медиков кроме харуно. да, конечно, она является одной из лучших, а к тому же и ученица пятой, которая уже превзошла своего учителя, но это не значит, что больше в конохе нет ни одного ирьенина. они справятся. да и что может случиться? все ведь под контролем. — к тому же... у шестого и совета, будем откровенны, даже и мысли не возникнет сделать из меня нукенина, а я не сбегаю в неизвестность. я всего лишь помогу тебе выполнить твою миссию. разве это запрещено? — сакура знает, что у нее есть некоторые привилегии, которые она успела накопить за эту пару лет своей службы на благо конохи, а потому решила воспользоваться всеми, решив, что наконец-то нужно побыть немного наглой. да и что это за правила такие, а? почему шиноби не может отлучиться из деревни и просто так? почему они заперты здесь? точнее... сакура знает ответы на все эти вопросы лучше прочих, но от этого ей не легче. контроль. за каждым из них. постоянный. но она помогала всем и каждому в этой чертовой войне, которая и без того оставила ее без родителей, спасла жизни многих из листа, пожертвовала ради этого и своей жизнью, но о чем знать другим и вовсе не стоит, а ее не могут отпустить на какое-то время. бред. а еще это злит. снова. все говорят об изменениях, о новом альянсе, о свободе и мире, но при этом все еще нельзя и шагу ступить без одобрения хокаге и совета.

наруто, наверное, будет злиться и даже обидится, но сакура все-таки надеялась на то, что в глубине души узумаки ее поймет. он ведь всегда ее понимал. и ей порою даже не нужно было озвучивать свои мысли, а он уже откликался на ее зов и протягивал руку. при мысли об этом у харуно всегда становится чуть теплее на душе, а после это чувство превращается в тяжелый камень, что мешает ей дышать. наруто был важной частью ее жизни. и она уже не могла без него. честно? харуно уже много раз сравнивала узумаки и учиха. сакура знает, что руки наруто всегда теплые, а его улыбка бывает не только искренней, но еще и фальшивой в те самые моменты, когда узумаки не хочет, чтобы кто-то лез ему в душу; у саске в глазах холод и тьма, но все-таки есть в нем и что-то искреннее, что он скрыть не в состоянии. и именно это сейчас и нужно было сакуре: его молчание, спокойствие, а также никакой напускной жалости. она вернется. они ведь с саске не собираются пропадать навсегда. это временно. и когда они вернутся, то сакура тут же пойдет к наруто, чтобы первому и сообщить об их возвращении, обнимет крепко, а после обязательно скажет мальчишке с голубыми глазами, что скучала по нему.

[indent] не справился...

сакура лишь понимающе и молча кивает в ответ, когда саске все-таки отвечает ей на вопрос об итачи, но ничего более и не говорит. и вовсе не потому, что не хочет или ей нечего сказать... она не может ему рассказать. на ее губах печать молчания. запрещено. временно. но ей нужно было это услышать. ей нужно было понять, что именно чувствует саске сейчас, а также ей действительно было важно услышать ответ на свой вопросы, чтобы попытаться найти решение и своей же собственной проблемы. а что же касается учиха, то... вполне возможно, что однажды она все-таки сможет предоставить саске информацию о его старшем брате, который не умер [ это и для нее было шоком ], а пока что же она лишь надеялась на то, что совет не будет препятствовать орочимару. так странно думать об этом... раньше имя этого змея вызывало ужас и ненависть, а теперь сакуре приходится работать с ним вместе, а также учиться у него многому, чтобы стабилизировать состояние своего пациента, которого ей доверили. и она бы не ушла, если бы не была уверена в том, что чужое дыхание стабильное, а процесс физического и духовного разложения приостановлен. да и о чем ей переживать? она никогда не будет знать всего того, что знает орочимару, а потому за старшего учиха можно будет не переживать. в этой ситуации стоило переживать лишь за младшего, что вновь был обманут, так как лист не позволяет ему об этом узнать. увы, но сакуре все-таки придется молчать. еще слишком рано. они оба нестабильны. хотя, если уж так подумать, никто ведь не запретит ей сделать этого за пределами конохи и подальше от совета, который до этого пытался контролировать каждое ее действие, чтобы исключить любую утечку информации об учиха итачи. что ж... это было лишь еще одной причиной для того, чтобы сбежать на какое-то время подальше от всех этих секретов и запретов, что лишь сковывают и перекрывают доступ к кислороду.

[indent] — это и хорошо.

сакура не хочет возвращаться в коноху так долго, как это только возможно для нее сейчас. люди в деревне ее раздражают [ лишь рядом с узумаки ей было спокойно, но она не может постоянно давить на него своим присутствием, так как и самой становится тяжело от этого ], а забыться в работе уже не получается. и мягкие попытки хокагэ отстранить ее от затяжных и сложных миссий, думая, что ей это поможет, делают все только хуже. она ведь все видит, понимает, но просто ругаться уже не хочется. ей нужно сменить обстановку. сакура хочет все-таки посмотреть на тот мир, который им обещал альянс; сакура хочет увидеть глаза людей, что сейчас вновь выстраивают свою жизнь заново; сакура хочет своими глазами увидеть и то, что гонит саске из деревни прочь, превращаясь в затяжные путешествия, которые превращают учиха лишь в ту самую тень, которую она периодически видит в полумраке своей комнаты, когда картинка перед глазами уже смазывается от усталости, но она все заставляет себя не спать.

[indent] — кстати... как твоя рука? фантомные боли больше не беспокоят?

она слегка оборачивается в сторону парня и бросает короткий взгляд на его руку, а точнее на то место где она должна была быть. странное ощущение. но по учиха даже и не скажешь, что чего-то не хватает. саске, как казалось харуно, даже и дискомфорта никакого по этому поводу не испытывает [ или не показывает этого другим ], хотя она все еще не до конца понимает, а почему саске все-таки не стал восстанавливать себе руку. самоистязание? искупление грехов? от этого шрамы на спине и самой харуно начинают ныть. она бы могла убрать их уже сотни раз, но почему-то не позволяет себе сделать это. напоминание. о чем именно? о реальной жизни шиноби, о потерях, о боли, о долге, о чужой лжи и предательстве. сакура отводит взгляд от саске и устремляет его к горизонту, надеясь, что парня все-таки ничего не мучает, а если же что-то подобное и есть, то он сможет ей об этом сказать. она ведь может помочь. теперь уже... может. забавно... но в детстве сакура всегда смотрела только на саске, а также на его ровную спину, которую всегда видела перед собой, так как она была не ровня им с наруто. смогла ли эта девочка догнать идущих впереди нее товарищей по команде? смогла ли она помочь им хоть чему-нибудь? сакура лишь устало выдыхает, когда вновь думает об этом, а где-то на самом краю подсознания она вновь слышит то самое слово, которое помнит до сих пор. какое именно? раздражаешь. интересно... а что теперь саске о ней думает? какой он ее видит? порою сакуре искренне хотелось его об этом спросить, но всякий раз она одергивала себя. к чему эти вопросы? девочка с розовыми волосами больше не смотрит в антрацитовые глаза с восхищением и трепетом, а всего лишь идет рядом с ним, дышит ровно, а сердце больше не сбивается с привычного ему ритма.

                                                           — и может расскажешь мне о деталях своей миссии? что мне стоит знать?   
они не ходили с саске на совместные миссии уже очень и очень давно. последняя, кажется, если думать именно о совместном выполнении задания, была еще в пору их юности, когда они все были генинами, а мир еще не открылся ребенку со своей самой неприглядной стороны. и тогда сакура совершенно ничего не умела, а тсунаде еще не стала ее наставницей. да, конечно, она многое знала и будучи генином, так как пыталась заполнить нехватку способностей обширными знаниями, могла отбить какие-то атаки противника с помощью куная, быстро анализировала ситуацию, но она не владела ни одной сильной техникой, которая могла бы ощутимо помочь ей или ее друзьям в бою. у той девочки не было каких-то особых клановых техник, а также она не была такой же меткой, как, например, тен-тен, а ли еще не пытался помочь ей с тренировками. она, как ей кажется, лишь путалась у них под ногами, пускай и узумаки утверждал обратное. но теперь же все было иначе. сакура была очень сильным шиноби, которого многие уважали и побаивались, а она могла защитить не только себя, но и многих других. и тем не менее работать в паре с узумаки ей явно было привычнее, так как они уже знали все привычки и техники друг друга, предугадывали действия, а о доверии и речи не шло, так как сакура всегда знала, что наруто ее прикроет, как и она его. сакура знала каждое движение узумаки, каждую технику, а также научилась подстраиваться под его стиль боя. а как они будут работать с саске? сакура невольно напрягается, когда чувствует на себе чужой взгляд. и он действительно для нее чужой. она привыкла к тому, как на нее смотрит узумаки, невольно успокаиваясь, когда чувствует на себе теплоту его взгляда, но с саске все иначе. все еще непривычно. и пускай она вновь впустила его в свою жизнь, в свой дом, но все-таки они друг друга не знают. что у него в сердце? что у него в мыслях? этого сакура не знает.

[indent] харуно сакура и учиха саске

харуно все еще не до конца понимает и осознает, что теперь на многие мили вокруг не будет никого. только они. вдвоем. сколько дней это продлится? неизвестно. но они еще никогда не оставались наедине так надолго. и у каждого из них за плечами свое собственное прошлое, а в трахее застряло так много невысказанных слов, которые они попросту не успели сказать друг другу. мир меняется. изменились и они. и нет больше той маленькой девочки с мечтами наивными и сахарными, а тому самому мальчику переломило хребет от его же собственной ярости. они совершали ошибки, но всякий раз вновь поднимались на ноги и шли вперед. куда? это покажет лишь время.

NUMB ( LINKIN PARK )
all the king's men ( the rigs )

И без того умирающий и раздираемый политическими дрязгами мир Aen Elle, который теперь был Цири ненавистен, начинает дрожать и глухо стонать от разрывающей его боли, когда камни в фундаменте строений начинают сжиматься, словно под давлением какой-то незримой силы, а в воздухе начинает пахнуть точно также, как перед приближающейся грозой, чувствуя, как где-то внутри него произошел всплеск такой неконтролируемой силы, что небосвод начинает трескаться. Рев маленького львенка из некогда сгоревшей Цинтры больше не похож на жалобный скулеж котенка, который все никак не может выбраться из под обломков своего разрушенного дома. Так рычит та самая львица, что не будет подчиняться всем тем, кто вновь попытался усадить ее на цепь. Порою в чужих умах эта девушка была обречена на вечный плен, но только вот не так уж и просто заставить львицу быть домашней и ласковой, особенно, если ты пытаешься ее шантажировать, ставишь условия, а в конечном итоге лишь вызываешь одно единственное желание — разорвать тебе глотку.

Цирилла вырывается из мира эльфов вопреки всем их стараниям удержать ее здесь. Она позволяет единорогу Иуарракваксу, что уже когда-то стал для нее путеводной звездой и верным спутником, пускай и на время, привести ее к той самой двери, которую затем она взламывает голыми руками, не пытаясь подобрать к ней ключ, а попросту расплавив замок всей той силой, которая была так желанна миру Aen Elle, но которую они никогда не получат из-за своей надменности и гордыни. Они думали, что посадили Ласточку в золотую клетку, веря, что тем самым смогут контролировать ее, но не учли того, что у Ласточки за полыми птичьими ребрами бьется львиное сердце, а она не испугается переломать себе крылья на пути к желанной свободе, оставить кровавый след и сорваться в бездну переломанной, но только лишь бы не быть здесь.

[indent] Неизвестный мир.
            Она не выбирала направление.
            Ей просто хотелось убежать.
                                                                                                                              Вспышка.
Цири грубо выбрасывает из очередного созданного ей же портала прямо в какой-то лес. Она с глухим ударом падает на землю, ударяется о торчащие из земли корни своим тощим и костлявым телом, что тут же заставляет девушку глухо застонать от боли и выгнуться, лихорадочно хватая ртом воздух. Но если  Цири еще хоть как-то привыкла к физической боли, так как ее было слишком много в ее жизни, то вот та самая боль, что таилась в ее сердце, была в тысячу раз больнее. Она пытается подняться, но вновь падает, так как ноги предательски путаются в этом дурацком платье, в которое ее одели в прошлый раз, а где-то на грани подсознания проскальзывает мысль о том, что это платье ей принес Авалак'х. Ткань была красивой и дорогой, а вышивка явно была ручной, если и вовсе не с примесью магии, но сейчас же все это роскошество напоминало собой лишь какие-то лохмотья, которые были изодраны ветками, а еще испачканы в грязи и траве.  Девушка запускает руки в волосы, чтобы в остервенении взъерошить их, уничтожить и распотрошить созданную на голове прическу и позволить локонам упасть ей на обнаженные плечи, что сейчас были покрыты ссадинами после удара.  Боль. Со второй попытки Цири все-таки удается встать. Она сбрасывает со своих ног дурацкие туфли, в которых и без того болели ноги, отшвыривая их от себя с неприкрытой злобой и нервозностью, а затем вздрагивает, когда ее стопы касаются прохладной травы под ее ногами. Мокро. Холодно. Прикосновение леса. Облегчение? Едва ли. Девушка делает пару шагов вперед, но затем останавливается, пытается осмотреться, но только вот  те самые эмоции, что до этого помогли ей вырваться из мира Aen Elle, вновь пытаются похоронить ее под своим гнетом, заставляя спотыкаться [ ноги немеют ], тереть глаза, чувствуя, как картинка начинает смазывается и рябит.
                   
                        Агония.
Цири падает на колени и кусает губы, чувствуя, как на языке остается привкус холодного железа. Устала. Как же она устала от всего этого. Где она? Куда ей идти? Вновь одна. Всегда. И Геральт не найдет ее, как это было когда-то в Брокилоне. Он ее не спасет. Да и не должна она искать спасения у ведьмака, тем самым подвергая его опасности. Он не должен нести за нее ответственность. Но как же хотелось... Просто... Выбежать из чащи, пытаясь на бегу выровнять сбившееся дыхание, броситься в объятия и позволить ему увести ее за собой, зная, что Геральту от нее ничего не нужно, и помня, что его грубые и неловкие слова всегда были куда искреннее всего того, что ей говорили на протяжении всей жизни. Но этого не будет. И Цири сама не даст этому произойти.


« Знаешь, Геральт... мне так ужасненько одиноко... »

Она запрокидывает голову, надеясь, что увидит над собой бескрайнее небо, но вместо этого она видит лишь густые кроны деревьев. Словно под куполом. Спрятана. Поймана. С уголков глаз невольно срываются те самые крохотные слезинки, которые Ласточка не позволяла себе показывать перед другими, так как не им видеть ее слезы и муки. Истощение. Гнев. И Старшая Кровь реагирует именно на гнев. Она сдавливает грудь, вызывает приступ асфиксии, опаляя легкие [ Цири беспомощно хватается руками за собственную грудь, словно сейчас тот самый жар, который собрался где-то внутри, расплавит ей ребра и выплеснется наружу ], а после вырывается из легких потерянной принцессы вместе с ее надрывным_болезненным_истошным криком, что пронзает собой тишину вокруг, стараясь достать до самых облаков вместе с ярким столпом света, что окружил бывшую княжну, предварительно повалив деревья, которые скрывали от девушки эти самые облака.

[indent] Буря – это отражение ее эмоций.
[indent] Переломанные и вырванные с корнем деревья – это отражение ее боли.

Эту силу все желают заполучить? Старшая Кровь внутри Цири вскипает, опаляя стенки сосудов, приумножая боль и погружая ее в омут агонии. Она все еще помнит, как когда-то в своей неосторожности и неопытности впервые поглотила огонь. Чувства схожи. Только вот сейчас было куда больнее. Но откуда эта боль? От силы? Не только... Цири не чувствует, как рыдает навзрыд, задыхаясь и давясь слезами, позволяя копившимся внутри нее эмоциям, которые до этого она давила в себе с завидным маниакальным усердием, думая, что так будет легче, наконец-то захлестнуть ее разрушительным потоком. Цири не чувствует своих слез, так как стоит им только скатиться по щеке, как агония, что сейчас бушует вокруг нее, тут же испаряет воду и высушивает не только слезы, но и ее искусанные губы, покрывая их трещинами, а с виду [ или не только] превращая их в обезвоженные. Цирилла осознанно срывает окровавленными руками любые ограничители, которые до этого пыталась выстроить в своей голове, веря, что ей нужен контроль. Не теперь. Всем вокруг нее всегда было так интересно узнать ее предел, что сейчас Цири готова была сама увидеть это. Есть ли он? Есть ли предел у бесконечных предательств? Есть ли предел у той боли, что становится частью ее дыхания?

[indent] Его же появление было ожидаемо.
                                  И это злит еще больше.

В сторону последовавшего за ней Аваллак’ха [ Цири и не думала, что ей удастся от него скрыться, зная, что он уже научился считывать ее следы даже сквозь сияние звезд ], что сейчас осмелился даже протянуть к ней руку [ он все еще верит в то, что она примет его руку? ], поворачивается не просто девчонка, которую все хотели разорвать на части из-за ее кровавого наследия, думая, что смогут подчинить ее себе, а нечто более опасное и злое. И ему не нужны обещания и клятвы. Поздно. Исток. Ген Старшей Крови. Единое. Та самая концентрация силы, которой они боялись и желали. У Цири в глазах лишь белая пелена и ненависть, а иссушенные и искусанные до крови губы кривятся в озлобленной усмешке. Узнавание все-таки прослеживается, а от того Знающего не пытаются разорвать на куски при первой же возможности. Привязанность. Она может ее отрицать, пытаясь вырвать из собственного сердца эту гниль, что отравила ее, но тот факт, что Авалак'ху все еще не переломало позвонки, служит лучшим из доказательств существования подобного чувства. Нужно было держаться на расстоянии. Нужно было сбежать еще раньше. Но она решила ему поверить. И чем все обернулось?

– Помочь? – в ее голосе слышится насмешка. – Когда ты подкладывал меня под короля, ставил условия и ничего не делал, то тоже помогал? – ее губы кривятся в отвращении, когда в своих воспоминаниях Цири вновь видит короля эльфов. Но отвращение ее было вызвано не воспоминанием о короле, что старался быть с ней по-своему деликатным [ Ауберон старался не травмировать ее и без того расколотое на части сознание еще больше, а также и не признаваясь в собственном бессилии ], так как Цири видела в его глазах столько невысказанной печали и вековой усталости, которые, как она думала, ни за что бы не смогла вынести, а отвращение ее было направлено именно на Знающего, который не хотел ее слушать. Разве он помог? Разве дал ей возможность выбора? Этого и не подразумевалось. Она могла вернуться в свой мир только при условии, что подарит им ребенка. Или она сама все себе придумала? Нет. Авалак'х тогда высказался достаточно ясно. Наследие. Кровь. Идеальная селекция.

– А хотя... – Цири резко подходит к эльфу и больно бьет его кулаком в плечо, надеясь, что оставит ему хотя бы болезненный вывих, а это еще и в лучшем случае, так как она хотела выбить ему кость. – Зачем ты пошел за мной?! Чем ты можешь мне помочь?! Сам сделаешь мне ребенка, а потом отдашь его им?! Ведь тогда от меня все отстанут, да? Иначе зачем тебе следовать за мной?! Так сильно боишься потерять Старшую Кровь?! – Цири скалится, чувствуя, как кровь в ее венах начинает буквально закипать, а ее тело едва ли не дымится. Верно... Ему ведь нужно только то, что течет по ее венам.

                                           – Ghoul y badraigh mal an cuach!

Девушка сплевывает Знающему в лицо вместе с непереводимым для нее ругательством, которое услышала когда-то давно, еще и собственную кровь, так как вновь прикусывает губу и задевает зубами уже запекшуюся корку. Многие говорят ей о ее значимости, достают из реки истории какие-то имена, шепчут про пророчества и клятвы, но никогда не смотрят на Цири, как на нечто живое. Кто она? Символ. Оружие. Инструмент. Ласточка - это символ весны и возрождения. Но Цири же не хочет ничего возрождать, а в ее мыслях лишь желание разрушать. Кто вложил в ее голову эти мысли? Все они. Каждый эльф и человек, которых она встречала на своем пути, лишь убеждал ее в том, что в этом мире нечего спасать. Пускай придет тот самый Белый Хлад, что стоял рядом с ее именем в чужих пророческих устах. Пускай он уничтожит мир, который ее не принимает, пускай обратит в ледяные статуи армии, а после весь этот гул из голосов замолчит навсегда.

– Прочь! – крик девушки вызывает всплеск такой силы, что земля вокруг нее начинает дрожать и трескаться, поднимая в воздух столбы песка и грязи, а деревья вокруг вновь стонут от боли, чувствуя, как их переламывает в щепу. Цири не знает этого мира. И ей плевать. Ее лицо обезображено гримасой ярости и боли. Они зовут ее Ласточкой, забывая, что именно так она называет и свой меч. И этим мечом она защищает лишь саму себя. От ярости Цири магическая аномалия лишь разрастается, питаясь ее гневом и обидой. 

                                                   [indent] – Ты мне не нужен!

[indent] Она верила ему.

Цирилла доверяла Знающему все то, что не могла доверить Геральту или Йеннифэр, так как не хотела, чтобы они лишний раз волновались за нее или подставлялись под удар из-за девочки с пепельными волосами, а от того обида душила, оставляя на шее отпечатки от чужих пальцев. Когда-то Цири волновалась за Аваллак’ха, прислушивалась к его мнению, верила его словам, старалась даже чему-то у него научиться… А в конечном итоге оказалось так, что Эредин, который всякий раз пытался загнать ее, словно дикого зверя на охоте, был с ней куда честнее, чем этот живущий в своих мыслях Знающий. И она ведь видела его взгляд, что порою был обращен не на нее, а куда-то бы словно сквозь. Он не видел ее. Он видел свое прошлое, которое так и не может оставить. Ведь так, да? План. Идея. Миссия. Предназначение. Цири не хочет быть пешкой в чужой игре, а также возможностью к взращиванию собственной гордыни. Она не хочет слушать, не хочет видеть и чувствовать. Хватит.

                 Пускай все обратится в пепел.
     И этот мир. И она. И Авалак'х.

                                                                                 - Х А О С -
эта часть необъятной галактической пустоты не пугала тсукино. [она искренне пыталась заставить себя поверить в это]. не может пугать ее то, что и делает ее свет столь ярким и сильным. ведь всегда можно найти хоть какой-то способ со всем этим справиться. всегда находился. ей же лишь не хотелось того, чтобы он [хаос] как-то навредил сейе. сколько уже было примеров разрушения разума и души под столь сильным давлением; сколько жизней было оборвано только лишь потому, что кто-то позволил шепоту из бездны проникнуть в свое сердце; сколько боли ей пришлось вынести из-за чужого безумия и гордыни. непозволительно. и она сделает все возможное для того, чтобы защитить этого старлайта, который всегда старался сделать для нее все тоже самое, всякий раз подставляясь под каждый удар без тени сомнения или страха. ведь и находится он сейчас в таком состоянии только лишь потому, что был с ней рядом в той битве, не отпустил одну, не позволил сражаться в одиночку и принял на себя часть предназначенных для нее переломов и ссадин. усаги знает, что коу тоже очень сложно. и ему гораздо тяжелее, чем девочке с безграничной мощью космоса в руках. и она видит это. она видит как он борется с собой, со своими мыслями, со всеми вокруг, так как не хочет давать им повода вновь ткнуть их обоих лицом в пресловутое пророчество, подменить понятия, а после и найти судьбоносную кару за неповиновение в тех самых мелочах, что лишь порождают истерический смех. и сейя даже признается лунной принцессе в том, что с ним не все в порядке, не пытается говорить ей все эти ободряющие слова, которые всегда и все говорят, не пытается выглядеть сильнее, обнажая свою растерянность, но это же и успокаивает. почему? потому что коу говорит ей правду, признает, что сложно, что он все еще сейлор, что он рядом с ней, но при этом внутри него где-то под ребрами пульсирует та самая энергия, что образуется при распаде и смерти звезд.

— нет, я не в порядке. но это ничего, с этим можно жить.

сейя говорит что-то немного странное. все так запутано. хаотично. и это не вызывает удивления. но усаги, как и всегда, искренне старается его понять, цепляется за каждое сказанное им слово, а после пытается разобрать его на атомы. ведь ей нужно знать, что именно с ним происходит, что он чувствует, чтобы, если такое все-таки случится, она смогла отследить тот самый момент, когда будет пройдена точка невозврата, а ей придется собрать всю свою волю в кулак для того, чтобы продолжать бороться и не отступить.

— эй. — тсукино тут же оказывается рядом с парнем, кладет руку ему на щеку [для этого все-таки приходится привстать на носки // такое чувство, что он стал еще выше] и тем самым фокусирует его внимание на себе, напоминая, что смотреть в бездну слишком долго не стоит. и солнце опасно. сгорит. а вот лунный свет мягкий и прохладный. он всегда нес им исцеление. — ты - это все еще ты. и всегда будешь. и ничто не способно это изменить. ведь сейя, которого я знаю, никому не позволит себя изменить. он сильнее. — девушка оставляет на прохладных губах парня, ради которого она готова была пожертвовать чем угодно, короткий поцелуй, внимательно всматривается в глубину его глаз столь пристально, словно бы может найти там саму черную дыру, а после вновь отступает в тень колонны. это путешествие оказалось для них слегка тяжеловатым. переоценили себя. нужно было повременить. хотя бы еще немного. но и вместе с тем отступать уже некуда.

— надо будет поискать. но не думаю, что мы сможем что-нибудь из них понять. — усаги неловко улыбается, делая вид, что они словно бы говорят о математике, которую усаги и вовсе не понимает, тем самым хоть слегка пытаясь расслабиться. — с ами еще можно было бы попробовать, но со мной же подобное будет бесполезным занятием. будучи маленькой... да и потом... — усаги невольно замолкает. так непривычно ей говорить о лунном королевстве, о тех обрывочных воспоминаниях, что иногда проскальзывают в голове, словно бы это происходило с кем-то еще, но только не с ней. — ...я как-то особо не пыталась учиться и не читала ничего про лунное королевство, и о чем теперь жалею, а только лишь бегала по галерее лунного замка и смотрела на землю, что казалась мне куда красивее наших белых стен. столько красок... и рассказы королевы селены совершенно не помню... только лишь сказку про маленькую звездочку, которую было видно из окна моей спальни. — усаги тяжело вздыхает, так как эти воспоминания кажутся ей печальными, а проснувшаяся тоска и вовсе не поднимает настроения. надо было быть более послушной дочерью. надо было слушаться селену. и, кто знает, но это могло бы и помочь ей сейчас в сохранении той самой звезды, которая сейчас находится подле нее, от полураспада.

усаги пытается залезть в какие-то ящики, которые она заметила у непонятного для нее алтаря, но находит в них лишь звенящее ничего. никаких записей. пустота. этот замок, его комнаты, а также и этот храм... они были в очень далеких и поддернутых дымкой воспоминаниях усаги, но она не чувствовала ко всему этому той самой тяги, которая должна была бы у нее быть. почему? это место для нее теперь уже чужое. странное. холодное. слишком пусто. и она должна быть королевой всего этого? принцесса серенити мертва. усаги точно это знает. ведь временами фантомная боль от меча возвращается, а ее тело скручивает болезненный спазм где-то к утру. и кто бы что ни говорил о перерождении и памяти, но все это, как оказалось, работает несколько иначе. так к чему это все? она королева ничего // темных лунных кратеров. что она помнит о своем народе? что она знает о себе? кто она такая? что за существо? иногда в ее голове проскальзывают какие-то совершенно странные слова, которых она никогда не слышала, как ей казалось, но отчего-то усаги знает их значения. их так мало. в чем-то даже красивые. у них был свой язык? у них была своя культура? а во что верили люди лунного королевства? люди на земле поклоняются разным божествам [королева селена когда-то и была таким лунным божеством для народа с земли], читают молитвы кому-то незримому, у них есть сотни и тысячи ритуалов, но было ли нечто подобное и у жителей луны? усаги этого не помнит. да... прошлая королева луны и сама была подобна божеству. о себе же такого серенити сказать не может. и лунная башня не была ее храмом. хотя и в этот самый момент невольно вспоминаются слова чибиусы, которые она сказала в тот момент, когда усаги вместе с ви и мамору попали в хрустальный токио. о чем именно тогда говорила малышка? о вере в ее мать. она верила и знала, что ничего не сможет разрушить хрустальный дворец лишь потому, что внутри была ее мать. усаги. станет ли тсукино в итоге той самой королевой, что внушает другим трепет и уважение? усаги не хотелось искать ответы на этот вопрос именно сейчас. ей бы для начала и вовсе разобраться с проблемами, которые до этого в той временной линии и не было.

— сосуществование?

переспрашивает усаги и поворачивается к сейе со странной смесью эмоций в глазах. о чем хаос может с ней говорить? когда-то он уже предлагал ей полное поглощение, твердил о единстве, но тогда тсукино не стала его слушать. он снова? девушка делает уверенный шаг в сторону сейи и, подойдя к нему вплотную, замирает, вскидывая взгляд вверх. она не боялась его касаться, не тревожилась о том, что коу может быть опасен для нее, - подобное не имело никакого значения для тсукино, - а потому вновь протянула к нему руку, кладя ладонь на грудь и чувствуя, что под затянутыми в перчатку пальцами, бьется то самое сердце за которое она готова сражаться до последнего вздоха. ведь и оно готово на тоже самое. и она доверяет этому сердцу. — чего он хочет? и прежде чем ответит... — взгляд усаги из растерянного тут же стал серьезным. и вполне себе даже злым. такой взгляд у нее видели не все [в такие минуты она обычно остается один на один с чем-то и кем-то невероятно сильным], но эта злость всегда в ней была. и обращен этот взгляд сейчас не к коу. и все последующие слова усаги уже говорит не ему, а всему тому, что сейчас циркулирует у сейи по венам, заставляя его сердечную мышцы биться.  - ...если попытаешься обмануть или как-то навредить ему, то, поверь, мне хватит сил на то, чтобы запечатать тебя в таких глухих уголках космоса, что ты больше уже никогда оттуда не выберешься. и я стану тебе вечным стражем. и тебе меня не запугать. - и тсукино говорит все это с железной и непоколебимой уверенностью в своих словах, так как кристалл на ее груди способен не только исцелять, запускать цикл возрождений, но и уничтожать миры. если потребуется, то она запечатает все это внутри себя, но не позволит хоть кому-то навредить. и лишь только после этого предупреждения усаги подается вперед и заключает сейю в обътия, прикрывая глаза и прижимаясь своей теплой щекой к его груди. она ему доверяет. даже сейчас. даже после всего того, что произошло здесь ранее. это не важно. и это все еще сейя. она уверенна в этом. а каждый его вдох и выход помогают ей успокоиться. в лунном королевстве никогда не было ветра, а от того она сейчас и слышит биение сердце и дыхание коу сильнее всего прочего.

— пусть говорит. я слушаю.

немного волнительно. это сосредоточие тьмы и невероятной силы уже когда-то пытались запечатать в прошлом, а он свел с ума своего же стража. что же будет с ними? усаги не хочется изо дня в день находиться в состоянии психоза только лишь потому, что ей нужно быть уверенной в том, что разум сейи принадлежит только лишь ему одному; ей не хочется ставить под сомнение каждое его слово, так как именно на доверии друг к другу все сейчас и держится. и без его поддержки эта девочка попросту сломается, пускай и говорит вещи куда более сильные. в своей первой жизни она уже теряла дорогих ее сердцу людей. и в этот раз она не хочет повторения истории. не так. ведь благодаря кристаллу они с коу могут прожить еще многие сотни и тысячи лет.

неужели они все пройдут в борьбе?

    - кто спасет тебя? -

когда унил, лихорадочно хватая ртом воздух, выбирается из воды и ищет взглядом хоть кого-нибудь из салли, то по ушам тут же больно режет отчаянный крик нейтири, который она слышит даже с заложенными от воды ушами, заставляя ее невольно сжаться и вздрогнуть. что случилось? она не понимает. и от этого где-то в сердечных камерах зарождается страх. кого-то ранили? унил все еще достаточно плохо плавает, - нетейам лишь из-за этого все хотел, чтобы она осталась в клане, а не летела с ними сюда, но девушка попросту не стала его слушать, - лишь на икране чувствуя себя в безопасности, а потому ей требуется какое-то время, чтобы добраться до того небольшого каменистого островка откуда шел крик нейтири. унил бросает вопросительный взгляд на паука, так как из-за джейка и нейтири не видит, а что же именно происходит, но тот лишь качает головой в ответ, словно не может произнести что-то вслух. когда же джейк отходит к нейтири, явно пытаясь ее в чем-то убедить, то унил наконец-то видит кири, что едва сдерживает слезы, а также поникшего лоака и встревоженно дернувшуюся к ней цирею, когда она делает пару шагов в их сторону, желая наконец-то увидеть причину того болезненного крика. 

                     она заметила его куда раньше. просто и предположить нечто подобное было страшно.
                                                и куда страшнее было еще и то, что она уже видела эту картинку в своей голове.
                                                         но так и не смогла ничего сделать...

[indent] — нетейам!

все последующие часы, которые сопровождались шумом в голове и онемевшими руками, возвращение обратно в племя меткайина и даже ссора с джейком, которой при других обстоятельствах девушка себе ни за что бы не позволила, проходят словно в тумане. унил не помнит того, как оскалилась на бывшего вождя племени оматикайя, не помнит всплеска агрессии и того, как встала рядом с телом нетейама и предупреждающе обнажила зубы, зашипев, явно не собираясь никого к нему подпускать кроме матери. в племени все еще остались друзья джейка из небесных людей, которые никогда не были для них опасны, но стоило лишь одному из них сделать шаг в сторону не дышащего парня и цепкий хвост девушки тут же обернулся вокруг его горла. крепко. едва не ломая шейные позвонки. шок. асфиксия. страх. нейтири, сама все еще не способная справиться со своими эмоциями, успокоила ее тогда. успокоила их обоих. убитая горем мать, понимая, что именно чувствует сейчас эта девочка, смогла аккуратно и мягко перехватить ее за руки, обещая, что они поговорят. у унил не было матери. ей незнакома подобного рода участие и внимание, но она всегда видела в нейтири ту самую фигуру, которая могла бы ее направить, а также к которой она хотела прислушиваться, к которой искренне тянулась. и лишь поэтому она поддается. нейтири появилась в жизни унил лишь благодаря нетейаму.

                     вообще очень многое в ее жизни стало возможным только благодаря ему...

время утекает сквозь пальцы, опускается на песчаное дно и растворяется в морском песке. все вокруг суетятся, шумят и ругаются. кири и унил, едва успев переброситься парочкой лихорадочных фраз, доходят до  того, что придумывают кое-что совершенно немыслимое. что именно? они могут попросить эйву вернуть нетейама. у унил и кири нет ничего кроме их веры, но они все еще могут попытаться. а если эйва его излечит? если это все еще возможно? наплевать им на человеческие методы и способы диагностики. эйва - это нечто совершенно другое. эйва - это сама пандора, их дыхание и биение сердца. и ведь нельзя же просто отступиться, когда у них есть этот шанс. иллюзорный. хрупкий. невозможный. но он все-таки есть. но им нужна поддержка. 

унил поворачивается к нейтири, смотрит решительно, зная, что если она что-то и может, так это рискнуть своей жизнью.

                                             — клянусь своей жизнью, что верну душу нетейама...
                         если же я не очнусь, но у меня все получится, скажите, что я утонула на том корабле...

она видит, что нейтири колеблется, но затем все-таки позволяет девочкам сделать задуманное, пускай и джейк явно напуган их предложением. прошло всего пару часов. а если что-то можно изменить? и вновь суета, крики и обвинения. взрослые опять пытаются что-то решить, но у них нет на это времени. нейтири согласилась лишь от отчаяния, а ее вера в успех столь ничтожна, что она даже самой себе не хочет в этом признаваться. у них нет на это времени. унил хватает кири за руку и тянет за собой. им нужно отправляться к эйве прямо сейчас, а не то они упустят последние оставшиеся у них в запасе часы. и ведь унил даже и предложить не может, что будет ждать ее в конце этого пути. справится ли она? очнется ли? ведь все может закончиться и тем, что в бухте предков останутся два тела, а то и вовсе все три. ну а если нетейам все-таки очнется [ ей все еще хочется верить в невозможное ], а она не сможет, то ей бы не хотелось, чтобы он чувствовал вину. это ее решение. и она не отступит. а если уж исход будет трагичным, то уж лучше пускай думает, что она утонула, не выбралась, чем остаток своей жизни будет думать о том, что она погибла из-за него. а он ведь и будет так думать.

[indent] кири и унил, воспользовавшись суматохой, попросту забирают нетейама с собой.

[indent] и они уже не увидят того, что спустя пару минут, заметив их исчезновение, а также слышав все их разговоры, следом за ними поплыл и ло'ак.

- х х х -

она припасла часть трав из родных гор в небольшом мешочке, который всегда носила с собой на поясе, чтобы, если они ей все-таки понадобятся, травы всегда были под рукой. кожа животного из которого он - мешочек - был сделан не пропускала влагу, а потому травы все это время оставались сухими. унил использовала их в родных лесах только тогда, когда ей нужно было целенаправленно погрузить себя в сон и то самое пограничное состояние, которое помогало ей погрузиться в спящий мир пандоры, сохранив часть запасов на тот случай, если такая нужда настанет, а их попросту не окажется на новой территории. и, увы, но они ей действительно понадобились...

       растереть в порошок. руки пачкаются и впитывают привычный ей запах.
                  смешать с чистой водой.
              вдохнуть аромат. выпить.

в бухте предков сейчас полный штиль. все замерло. и это пугает. унил с тревогой смотрит на кири, словно бы пытаясь найти в ней поддержку, а затем вновь переводит взгляд на нетейама, что лежит на теплой земле рядом с ней. их не хотели отпускать. только нейтири. в них не верили, считая, что унил и кири пытаются сделать что-то противоестественное и жуткое. но только здесь, в бухте предков, они могли надеяться на чудо. древо душ совсем рядом, кири сможет поднять его длинные ветви из под воды, чтобы укрыть ими тело брата, а там и попросить эйву не забирать его у них. унил же... она медленно опускается на землю рядом с нетеймом и судорожно выдыхает. страшно ли ей? немного. она боится не успеть. сердце нетеайма остановилось. дыхания нет. разве это возможно? эйва — это порядок и баланс. и его нельзя нарушать. она слышала песни оматикайя, когда тихонько следила за племенем издалека. эйва всегда поддерживает баланс. и унил понимает это, но все равно хочет рискнуть. а если не получится погрузиться достаточно глубоко? если она не сможет найти его? она редко видела души других на'ви. животных отыскать куда проще. гулять по миру пандоры во снах - легко. погрузиться куда-то глубже, добравшись до уже спящих, всегда было невероятно тяжело. унил всегда видела лишь духовное эхо, когда животное только-только умирало или шепот, если ей доводилось увидеть похороны на'ви, что было всего лишь раза три на ее памяти. она до конца не осознает, что действительно может сделать, а чего не может. эйва дала ей возможность ходить во снах, видеть, слышать и чувствовать. но она не объяснила ей, что же именно все это значит.

— ты готова? — кири смотрит на нее с нескрываемым беспокойством. ведь как только унил закроет глаза, то она должна будет приступить к своей части, постаравшись исцелить физическое тело брата. получится ли у нее? в прошлый раз контакт с эйвой закончился для кири плачевно. что будет в этот раз? они не знают. но каждая из них была готова рискнуть своей жизнью ради одной единственной возможности.

                                 кири - тело // унил - душа.
                    эфемерное и тонкое - унил // физическое и осязаемое - кири

[indent] — да.

унил чувствует, как под действием трав ее сердцебиение начинает замедляться, - она взяла с собой самые сильные и ядовитые травы, а от того стоит лишь ошибиться в дозировке и ты уже не проснешься, - а сознание уже затягивает привычной пеленой. травы действуют очень быстро. ей нужно настроиться. унил находит своей рукой руку нетейама и крепко ее сжимает, переплетая пальцы, а также стараясь не думать о том, что его кожа уже похолодела. он здесь. она чувствует. пальцы дрогнули. рука онемела. она не потеряется. и прежде чем провалиться в беспамятство, а затем и еще глубже, туда, где ходят уже давно спящие, унил поворачивает голову к нетеймаму и тихо шепчет: — помоги мне тебя найти. вернись, ma'teyam...

[indent] нетейам всегда был тем кто защищал других.
                    теперь же им нужно было спасти его.

лишь благодаря этому мальчишке ей удалось обрести что-то действительное значимое. унил боится говорить о том, что она обрела семью, так как это будет слишком наивно и высокомерно, но она хотя бы больше не была одинока. рядом с ней были кири, тук и ло'ак. и даже нейтири, в глазах которой унил порою видела сомнения и проскользнувшую подозрительность, была очень дорога девушке. она увидела другой мир, другой клан, плавала в океане и узнала теплоту чужих объятий. и все это сделал для нее нетейам. он отстоял ее место рядом с ними. как она может просто так сдаться? ни за что.

когда унил погружается в спящий мир пандоры, то она тут же пытается зацепиться взглядом хоть за что-нибудь ей знакомое. здесь все зыбко. тропы могут меняться. а сама же унил лишь раз пыталась погрузиться в мир спящих, когда только еще изучала свои же способности, провалилась очень глубоко и еле выбралась, чуть не уйдя следом за остальными, так как, признаться честно, жить  ей в тот момент совершенно не хотелось, новые шрамы болели, а желание было единственны - спокойно уснуть. почему она не ушла тогда? ей не дали. словно тихий шепот на ухо, что еще не время, что она должна дождаться кого-то или чего-то. это был именно этот момент? возможно. унил мечется, сворачивает с одной тропы на другую, мысленно воспроизводя в своей голове образ нетейама, надеясь, что эйва поможет ей его найти, но... спустя несколько минут - или уже прошли часы? - она поняла, что все-таки заблудилась. все незнакомо. другое. она никогда не погружалась в мир спящих так глубоко, а уж тем более на территории, которая для нее чужая. да, конечно, принцип должен быть таким же, каким был и всегда, но нужно было признать, что она и понятия не знает, а как ей искать нетейама. как ей найти душу того кто мог уснуть навсегда? она никогда этого не делала.

                         — великая мать, прошу, помоги.
                                        великая мать, умоляю, направь меня.

унил чувствует, как к горлу постепенно подкатывает паника, а глаза начинает застилать пелена слез. что ей делать? она его не видит. где он? а если она уже опоздала? нет. девушка трясет головой, словно прогоняя все те мысли, что сейчас пытаются разрушить ее же собственную душу. как ей опуститься еще глубже? жертва? унил достает нож, который носила на бедре, зная, что все ее вещи всегда проецируются и сюда, что если обожжешься или поранишься, то, очнувшись, придется залечивать раны, а затем без колебаний режет руку, размазывая кровь по темным листьям, надеясь, что эйва примет эту жертву. честно? она и понятия не имеет, что же именно она делает. это неправильно. это страшно. но она может лишь верить в себя, в кири, в эйву и нетейама. шаг. еще шаг. обернуться и нервно дернуть хвостом. проходит еще какое-то время... и когда унил уже начинает терять надежду, то тут же она видит перед собой водопад... ей нужно глубже, верно? этот мир бывает порою запутанным и непонятным, а иногда прямолинейным до дрожи, когда не стоит лишь раз думать и искать двойные смыслы. да и некогда ей думать. если действие трав закончится, а она выйдет из этого трансового состояния раньше, чем успеет найти нетейама, то все будет напрасно.

— верно... еще глубже. эх... не люблю воду. — но у нее нет времени на сомнения, а потому унил разбегается, а затем срывается с края водопада прямо в сияющую бледно-голубым цветом бездну, не зная, что в мире бодрствующих запахло кровью и кто-то испуганно вскрикнул, когда заметил на теле унил проявляющие ссадины и открытую рану на ладони. но это все не имеет никакого значения. только не трогайте. не будите. если ее потревожить, то действие трав ослабнет и она уже не сможет зайти так далеко, а ее попросту выкинет в обычный сон, когда мир вокруг совершенно такой же, но похож на свое отражение в водной глади. два состояния. одно осязаемо. другое же зыбко.

водный поток, бросая легкое тело о стены подводной пещеры, через которую ее пронесло, тем самым раня и оставляя на коже множество ссадин, выносит унил на каменистый берег. это похоже на их лес... уловимое сходство. только все так размыто, что очертания еле угадываются. шепот. на грани слышимости и сознания. унил вылезает на берег и осматривается, стараясь отдышаться и понять, а что же ей делать дальше.

                 почему она все еще ничего не видит?

унил, еле переставляя ноги и откашливаясь от попавшей в горло воды, но не позволяя себе останавливаться, набирает в легкие побольше воздуха и делает то, что никогда не позволяла себе делать в этом мире, боясь, что это что-то в нем заденет, нарушает его тишину громким и отчаянным криком:

[indent] — нетейам!